Русские реализмы. Литература и живопись, 1840–1890

Этот фантом имеет смысл только в контексте мастерской художника – как эксперимент, нужный для понимания того, как представить фигуру, скованную и подвешенную в пространстве. В окончательном варианте картины призрак заземлен, бурлакам дана баржа, которую они тащат. Если рассматривать этих людей как часть трудовой системы, они символизируют жителей империи, привязанных к тяжелой и гнетущей задаче и, таким образом, воплощающих социальное содержание картины. Но «Бурлаки» все еще сохраняют следы аномально зависшего в пространстве человека из этюда. В частности, передача головокружительного положения человеческих тел способствует виртуальному погружению в физическое пространство картины. Зрителю предлагается опереться на телесную память, которая не привязана ни к кораблю, ни к повествованию, ни к социальной действительности, но связана с опытом поиска точки опоры на берегу реки или изучения возможностей живописного представления в мастерской художника. Последний человек в артели подчеркивает эту идею. За счет того, что его тело наклонено вперед, он одновременно является признаком социальной динамики бурлачества и несет в себе след проблем формы в реальном и живописном пространстве.

Таким образом, репинские «Бурлаки» в одинаковой мере повествуют и о бурлаках, и о репинском процессе изображения бурлаков[183]. В многочисленных противоречиях картины, касающихся формы, – в диссонансе между передним и задним планом, в героях, которые притягивают и отталкивают, в глубокой телесности и тревожащей нематериальности их тел – отражается не только напряжение между низшими и угнетающими классами, но и проблемы, с которыми сталкивался Репин в процессе установления связи со своими героями и переносе их физической реальности на холст. Возвращаясь мыслями к тому лету на Волге, Репин вспоминает эти творческие трудности как неразрывно связанные с пространственными условиями окружающей среды, а точнее, с ее иногда сбивающим с толку расхождением между разными точками зрения.

Что всего поразительнее на Волге – это пространства. Никакие наши альбомы не вмещали непривычного кругозора.

Еще с середины реки или с парохода видишь на гористой стороне по световой полоске каких-то комаров. Боже, да ведь они шевелятся и едва-едва движутся вперед… А это что за волосок тянется к нам?! Да ведь это же бурлаки тянут барку бечевой по берегу гористой стороны. Подъезжаем: светлая полоска оказывается огромным отлогим возвышением до леса, сплошь покрытым и изрытым глыбами светлого известняка, песчаника и гранита [Репин 1964: 241].

Похожее перемещение между далекой перспективой и максимально крупным планом составляет центральную драму одного любопытного рисунка Репина (рис. 44)[184]. Это составное изображение, объединяющее три различных эскиза с трех разных точек зрения на одной странице. Читая изображение слева направо, мы получаем рассказ об отъезде. От того, что кажется относительно обобщенным эскизом судна, мы переходим к карандашному изображению Канина в полный рост (ведущего бурлака в окончательном варианте картины), а затем к пейзажу – темные линии карандаша обозначают абстрактные ступени берега. Если читать в другом направлении, отъезд обращается в прибытие, продвигая нас к все большей близости и конкретности. В то время как составной характер путевого альбома набросков может предложить пунктирную линию повествования, «Бурлаки» погружают нарративную темпоральность в наслоение дискретных точек зрения (виднеется, например, в разграничении детализированных портретов и неясного горизонта). Тем самым картина предлагает физическую близость к бурлакам и в то же время признает невозможность когда-либо полностью погрузиться – в качестве художника или зрителя – в действительность, которую она изображает. Через этот диссонанс, одновременное (то есть, непоследовательное) представление пространственных несоответствий, картина Репина улавливает социальные условия объекта и эстетический опыт взаимодействия художника с этим объектом. Мы всегда, так или иначе, и на корабле, и на берегу.

Рис. 44. И. Е. Репин. Эскизы к картине «Бурлаки на Волге» (Канин в лямке; Волга у деревни Воровская; глиняный горшок), 1870. Бумага, графитный карандаш. 37,3x28,2 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Рис. 45. Ф. А. Васильев. Набросок скалы и рисующего художника, 1870. Бумага, графитный карандаш. 21x35,4 см. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург