Русские сказания

После пения старшие получали приглашение к столу, а младшие — кульки сластей и сейчас же уходили делиться. Старшие чинно занимали места вокруг большого стола, человек 15–20, получая по рюмке лимонной водки, по куску пирога и по тарелке бульона. Затем подавали для них бараний бок с начинкой, каждому по большому куску, картошки в петрушке, еще по куску пирога, по второй рюмке водки, по стакану вина, и обычно после этого, съев еще по куску сладкого пирога и выпив снова стакан вина, уходили. Тогда садились за стол мы. Приносили разогретую в печи индейку, подогретый «после хлеба» окорок, буженину, цыплят, все остальное, числом многое, и с нами обыкновенно оставался псаломщик, регент и церковный староста, как уважаемые люди. За обедом, длившимся долго, гости съедали втрое больше нашего, а выпивали и того больше. К часу они уходили, а мы ложились отдыхать, так как мама вставала в этот день ни свет ни заря. Так же отдыхала и Маруся, трудящаяся без устали за два дня до того.

Чай, ужин обходились, по возможности, без разогревания блюд, и подавали пироги холодными. Я не понимал тогда, зачем их надо разогревать вообще, раз на дворе жарко. Того же мнения были и братья, но отец любил, чтоб шампиньоны все же были подогреты. Остатки пиршества были еще дня три в употреблении, а мама с Марусей, пользуясь этим, отдыхали.

День Апостолов Петра и Павла остался в моей памяти как важнейший после остальных праздников, и сейчас, вспоминая папу, я его праздную особенно светло.

Дети после обеда долго не отдыхали, а поскорее бежали на реку либо купаться, либо кататься на лодке. Братья иногда были с нами, а иногда уезжали покататься верхом либо навестить друзей с Донского хутора.

С этого же праздника, полного летнего зноя, трезвона, песен и музыки, шел перелом лета, начиналась страда, косовица, жатва, обмолот. Мужики, совсем валившиеся с ног от усталости, тащили бремя труда, вставая до зари и ложась на ночь только, когда больше ничего не видно кругом. Везде слышен был мягкий стук каменных катков. Кое-где гудела машина. Весь день, с утра до ночи, шли по пыльной дороге возы снопов, ехали другие порожняком на поле. Черные от пыли и загара, шли рядом с ними мужики, парни. Все они работали не глядя. В саду шелестела пыльная листва. Сирень со стороны улицы стояла серо-зеленой стеной. Собаки прятались в углы, куда не достигало солнце. В небе, полном знойных лучей, вдруг появилась, вращаясь, белая туча, а за ней стайка в три-четыре, потом грозным валом встала сизая, нахмуренная громада, с белыми боками, с темно-синей чертой, здесь и там, и грохнул первый удар грома. Крупные капли упали на дорогу, вздымая дымки, и тотчас же забарабанил по крыше дождь, точно сухим горохом. Еще минута, и хлынули хляби, полились потоки, земля, не принимая дождя, сопротивлялась им, но уже через несколько минут стала размокать, расходиться, превращаясь в болото. Дождь все шел и шел. Гром гремел. Молния, блестя, пробегала по всему небу. По дорогам, с мешками на голове, бежали с поля мужики; бабы, задирая подолы широких юбок, тоже бежали в этом наряде домой. Торопливо, гремя втулками, проехали возы снопов, с которых текла вода. Все попряталось, кроме собак, весело бегавших под теплым дождем. К вечеру сильно посвежело, но дождь не унимался. Три дня еще потом шел он, с перерывами, и уже без молний и грома. На дворе стало столь свежо, что отец приказал протопить печи в доме.

Еще через день крестьяне уже стали побаиваться, как бы не проросло зерно, но тут, на счастье, выглянуло солнце, и снова стало жарко. В день-два не только все высохло, но стало еще суше, чем прежде. Мужики возили снопы, торопясь обмолотиться раньше, нежели снова «Илья не загремит». Когда через неделю молотьба была кончена, действительно, опять началась гроза, длившаяся еще неделю. Листва в саду поправилась, цветы ожили, а трава, начавшая было желтеть, выпрямилась и отошла. Буйные заросли дикого цикория, перея у перелаза, где ветки яблонь склонялись к самому плетню, дразня нас, стали еще больше. Крапива здесь и там поднималась в зеленых сережках. Папа, проходя по саду, заметил непорядок, велел коров на другой день в стадо не гнать и сам отвел их к перелазу. Через день все было съедено, перей вытоптан, крапива исчезла.

Снова наступила жара, но уже чувствовалось, что лето уходит, да и георгины расцвели, астры засинели, а в саду запахло скороспелым, крепким яблочным духом. Приближался Спас. Грустный шелест тополей стал говорить об осени. Еще солнце жгло, в полдень прохлаждались квасом со льда, но по утрам роса была все холодней и холодней.

«Лето кончается! — озабоченно говорила мать. — Скоро осень. Угля надо на зиму. В огородах картошку пора собирать. Еще две-три недели, а там и в школу уедете. Будет грустно без вас».