Русские в СССР

Большевистская революция, с ее яростным отрицанием «старого мира» носила гностический, манихейский характер. И в этом плане она наследовала древнему русскому язычеству, которому был присущ четко выраженный дуализм. В представлении наших предков Божественное начало имело как доброе, так и злое измерение. Добрый Белобог сражался со злым Чернобогом. В русском фольклоре постоянно встречается следующий сюжет. Белая утка творит мир и человека вместе с черной уткой. Причем белая создает душу человека, тогда как черная – его тело. Здесь наблюдается разительное сходство с различными гностическо-манихейскими доктринами, согласно которым материя и вещество есть творение злого или глупого демиурга, тогда как духовный мир принадлежит высшему абсолютному началу. Это сходство подтверждают данные «Повести временных лет». В ней содержится любопытный рассказ о беседе княжеского воеводы Яна Вышатича с плененными языческими диссидентами (событие датируется 1071 г.). Волхвы познакомили его со своей точкой зрения на сотворение человека: «Бог мылся в бане, вспотел, отерся ветошкой и бросил ее с неба на землю. И заспорил сатана с Богом, кому из нее сотворить человека. И сотворил дьявол человека, а Бог душу в него вложил. Потому, когда умирает человек, в землю идет его тело, а душа к Богу».

Безусловно, славянское язычество нельзя ставить на одну доску с такими доктринами, как гностицизм. Последний представлял собой подделку под христианство, созданную в условиях позднего, античного синкретизма. Язычество наших предков вовсе не сводилось к отрицанию материи и материального мира. Но оно это отрицание все-таки допускало. И, как в случае с гностицизмом, древнерусское язычество часто несло отрицание важнейших, базовых основ, без которых невозможно существование человеческого общества. (Социум в этой оптике предстает как одно из творений демиурга.) К таким основам относятся – государство, собственность, семья и т. д. Гностики и манихеи, как известно, отрицали указанные реалии, правда, не выступали против их насильственного устранения. Впрочем, были весьма характерные исключения. Так, в V в. н. э. персидский жрец Маздак, находясь под влиянием идей Мани, сумел внушить царю Каваду мысль о необходимости уравнительного раздела имущества.

Не было ли и у наших волхвов подобных коммунистических устремлений? «Повесть временных лет» свидетельствует о том, что такие устремления имели место быть. Рассказывая о событиях 1024 года, летописец утверждает: «В то же лето поднялись волхвы в Суздале, избивали зажиточных людей, по дьявольскому научению и бесовскому действию, говоря, что они держат обилие. Был мятеж великий и голод по всей стране…» В нескольких скупых строчках нам повествуют о попытке коммунистического переворота, организованного представителями древнерусского жречества. Переворота, который привел к общенациональной катастрофе («голод по всей стране»). Далее «Повесть» рассказывает: «Услыхав о волхвах, Ярослав пришел в Суздаль, одних он изгнал, других казнил».

Спустя девять веков коммунисты-идеократы «отомстили» за своих древних предшественников, снова устроив «голод по всей стране». Но при этом они уже не верили ни в белого, ни в черного «богов». Произошло обожествление того, кто «был ничем», то есть не имел каких-либо серьезных связей с миром злого демиурга.

Речь идет о пролетариате. Именно ему предстояло стать «всем», совершив «божественную», освободительную миссию разрушения «до основания». Предполагалось сокрушить базовые основы «мира насилия» – государство, нацию, собственность, семью. Ну, а в роли черного «божества» выступил капитал, к которому отнесли целые социальные слои.

Конечно, большевики действовали бессознательно, будучи убежденными, что они выступают против любой религии. На самом же деле они воспроизводили древние архетипы, присущие дуалистическому язычеству славян.

«Скифы – мы!»

Это сразу же учуяли язычествующие литераторы, чье творчество представляло смесь древней архаики и современного им модернизма. Гимны революции запели С.А. Есенин, Н.А. Клюев, А.А. Блок и другие. И у всех у них отчетливо просматриваются именно языческие мотивы.

Возьмем, к примеру, творчество Есенина, которое прямо-таки пронизано языческим космизмом. «Образы Есенина всем нам знакомы с детства, – пишет К. Кедров. – Вернее, это только так говорится «с детства», потому что в детстве особо запоминаются фольклорные образы русских сказок и даже древних магических заклинаний, отзвук которых слышится порой в какой-нибудь детской игре. Когда мы читаем строки: «Родился я с песнями в травном одеяле, / Зори меня вешние в радугу свивали», сразу вспоминается радуга-дуга из бесчисленных заклинаний, дошедших до нас в виде считалочки. Так называемая религиозная символика стихов Есенина на самом деле ничуть не более религиозна, чем «Повесть временных лет», «Голубиная книга», «Житие протопопа Аввакума», «Слово о полку Игореве».