Русский ад. Книга вторая

— Почему я так перпендикулярно увязывают эти вопросы? — спрашивал Черномырдин. Он все не сводил с Ельцина глаз и ловил сейчас даже малейшие колебания воздуха. — А потому, товарищи, что мы с вами вприпрыжку занимаемся прыганием! И этот факт сидит у меня в голове, как первородный грех. Я постоянно твержу, как пономарь, уже язык сожрал: наша задача сейчас — быстро разделать то, чего мы уже много наделали. Пора всем понять, где мы сейчас находимся…

— Где, где… — вздохнул Нечаев. — Отпоют нас за милую душу…

Полторанин поднял голову:

— А кто в роли священника? — заинтересовался Полторанин. — Борис Николаевич или депутаты?

И громко засмеялся.

— Отпоют… значит звона по России будет больше… — заметил Шахрай.

— На хрена мне звон? — насторожился Черномырдин. — Мы, товарищи, должны быть счастливы, что у нас есть Борис Николаевич, что такой… непреклонный человек нас ведет. И еще очень важно, чтобы страна сейчас не озверела от демократии, то есть надо делать то, что полезно людям, а не то, чем мы тут занимаемся!

Ельцин согласно кивнул головой и опять ничего не сказал.

Самое тяжелое — это запах. Над столом стеной стоял густой запах пота. И перегар: выпил, похоже, только Грачев, но выпил он сразу за всех.

— Я заканчиваю, — строго предупредил Черномырдин. — Россия может, товарищи, стать со временем полноценным еврочленом, только в их члены мы всегда успеем. Так что не надо тут: Европа, Европа! Отключим им газ, так они в обнимку к нам жаться будут, чтобы согреться!

Еще раз, товарищи: в их члены мы всегда успеем. А будем спешить — так сразу убьемся мы ведь если куда вступим, так… сразу наступаем и полюбили уже наступать!

— Это точно… — поддержал Грачев. — Дети матерей-одиночек уверены, что их принес козел.

— Кто… уверен? — не расслышал Борис Николаевич.

Грачев вскочил:

— Дети матерей-одиночек, Борис Николаевич.

Ельцин помедлил.

— Каких еще матерей?

— Одиночек! — отрапортовал Грачев.

— Я ничего не понял…

— Это шутка, Борис Николаевич… — объяснил Полторанин. — Про матерей.

— Шутка?

— Шутка. — Грачев опустил голову.

— Сядьте! — приказал Ельцин.

— Есть!

Черномырдин пошел в наступление.

— В Петербурге у нас 25 районов. Это все знают? — Он обвел взглядом министров. — Кто не знает, докладываю: вице-мэр Петербурга Беляев вдарился сейчас в приватизацию ЖКХ. Важнейшие объекты города. — Вопрос: как идет приватизация? Отвечаю: по телефонному справочнику.

— Что-о?.. — очнулся Ельцин. — Это тоже шутка?..

— Если бы! — вздохнул Виктор Степанович. — Вице-мэр Беляев знакомится с ЖКХ и приватизирует объекты по справочнику. В Питере есть вице-мэр Яковлев. Он подтвердит.

Ельцин вздрогнул:

— Что подтвердит?

— Коммунальную реформу. Но это не реформа, а срамота. Я испытываю изумление, смешанное с раздражением: все долдонят — европейский опыт, европейский опыт, а я хочу посмотреть — такой ли уж он европейский?! Вот тот же Беляев. Рыночник… сумасшедший. Хочет за неделю перекинуть ЖКХ в частные руки. Куда его прет? Я хочу понять: если трубы с говном — мои собственные, говно в них больше уже не застрянет?

Черномырдину никто не ответил.

— Вопрос? — продолжал он. — Вопрос. Будут и другие. Относительно говна говорю так: оно не только застрянет, но еще и поперек горла встанет. Это я по опыту говорю. Говно в городе — страшная сила, к говну нельзя подпускать неопытных.

— Виктор Степанович, — взмолился Шахрай. — Можно все-таки чуть… деликатнее?

Черномырдин опешил:

— Тот, кому не нравится правда, утонет первый. Главное сейчас — отобрать у Беляева справочник. Если пионерлагерь учится плавать, важно, Борис Николаевич, вовремя вытащить детишек из воды. Иначе утонут. А трудности… я заканчиваю, товарищи… мы переживем… Не такие мы россияне, чтобы не пережить!

Черномырдин обвел всех победным взглядом и сел на свое место.

— Все, коллеги, не скажу больше ни слова, — улыбался он, — а то я опять что-нибудь скажу!

Ельцин подошел к окну и вдруг резко обернулся:

— Встаньте, Чубайс! С вами Президент говорит.

Чубайс нехотя встал.

Похоже, начинается…

Чубайс вцепился руками в край стола, и Ельцин это заметил.

— Вам шта-а, нездоровится? — поинтересовался Ельцин.

— Нездоровится.

— Ну… сядьте, тогда, — смягчился Президент. — Не надо стоять.

Чубайс сел и опустил голову.

— А… что у вас? Грипп?

— Не думаю. Просто… накопилось, Борис Николаевич. Под 39 сейчас.

Грачев нагнулся к Баранникову:

— Прикинь, генерал… Еще градус, и он — водка.

Шепот человека, у которого сдают нервы… И опять — тишина, только Черномырдин сердито сопел и озирался по сторонам.

— Нездоровится Чубайсу… — бросил Ельцин, расправляя плечи. — М-мне, может, тоже н-нездоровится!.. Но сдаваться я… — он ударил кулаком по столу, — я не собираюсь! И — никому… не дам…

Как будем выходить? — продолжал он, снова возвышаясь над всеми. — Может, распустить съезд? Я жду рекомендаций. Я их… напряженно жду.

Чубайс попытался наконец что-то сказать, но его быстро перебил Черномырдин:

— Борис Николаевич, у меня две новости.

— Начните с хорошей, — попросил Шахрай.