Русский ад. Книга вторая

— Вокруг нас сегодня, — продолжил Аверинцев, отдышавшись, — много молодых людей, наделенных каким-то невеселым умом и имеющих склонность только к бизнесу. Это так же опасно, Андрей Викторович,

как если бы все молодые люди пожелали вдруг стать физиками или ботаниками: страна не выдержит такого количества бизнесменов.

Кроме того, бизнес — это не та кафедра, когда можно не беспокоиться за молодежь. Безнес оглупляет людей, а карьера всегда перекашивает их в одну сторону…

Аверинцев сам поправил себе подушку и взял со столика недопитый чай.

— Казалось бы, Андрей Викторович: какое мне дело? Мне, книжному человеку, плохо знающему современную молодежь? Но реформаторы предлагают нам сейчас весело идти в темноту. А я с детства боюсь темноты! В темноте скорее встретишь грабителей.

Караулов влюблено смотрел на Аверинцева; это же настоящее искусство: так легко, так коротко формулировать свои мысли…

— Взгляните на стариков! На их лицах уже виден весь ужас реформ. Это еще хуже, чем война, потому что войны рано или поздно заканчиваются, а что будет с нами, когда закончатся реформы, не знает никто…

И у меня, Андрей Викторович, — заключил Аверинцев, — вдруг появился испуг — от просторов, которые перед нами открываются. Нам настойчиво внушают мысль, что новые для нас слова: «рынок», «ваучер», «приватизация» — это самые ценные слова на свете. Молодые люди их приветствуют, только это, по-моему, приветствие нищих.

Иными словами –

Как облаком сердце одето,

и камнем прикинулась плоть,

Пока назначенье поэта

Ему не откроет Господь…

Где-то там, за стенкой, зазвонил телефон, потом еще раз, осторожно заглянула Наташа, но, увидев, как увлечен Сергей Сергеевич разговором, тихо закрыла за собой дверь.

— Вы обратили внимание, Андрей Викторович, что никто из «рыночников» (мое определение — «люди из ниоткуда» — представляется мне более верным) не цитирует поэтов? Этих людей вдохновляют только цифры, но Господь вряд ли что-то откроет людям, если они будут говорить только языков цифр. — Я уверен: если бы нашелся человек, готовый купить сейчас всю Россию сразу, Борис Николаевич не стал бы собирать по этому поводу плебисцит. Просто Россией пока торгуют по частям…

Сергей Сергеевич остановился, чтобы передохнуть, но мысль, «тяга мысли», как он говорил, упрямо тащила его за собой — в его же собственные глубины. Стихи Аверинцев тоже читал так, как их читают сейчас только поэты: монотонно, упиваясь «девушкой лингвистикой» — рифмой, которая (в глазах поэтов) так хороша, что «чувств не отвести»!

— У старинной пушкинской усадьбы, — продолжал Аверинцев, — были добрые, надежные хозяева: Ганнибалы. Но Ганнибалы оказались «неэффективными собственниками» (если, конечно, я правильно интерпретирую эту словесную неосторожность). И сейчас я боюсь за Пушкина. Я боюсь, что в усадьбу Ганнибалов явится Ермолай Лопахин. Гигантские дачи, которые строят по всей России «новые русские» (Гавриил Попов рассказывал мне, что на одной из таких дач он обнаружил даже зубоврачебный кабинет, хотя хозяин дачи не врач, а банкир. На вежливый вопрос: «Зачем же здесь эта аппаратура?», банкир резонно заметил: «Если у меня зуб заболит, я что же, буду с талончиком в очереди стоять?»), — так вот, Андрей Викторович: эти дачи обязательно перекосят наше государство в одну сторону.

Мы не понимаем, что наша культура может кому-то мешать! Мне кажется, что те страны, кто сейчас сильнее, чем мы, сначала отнимут у России ее танки и пушки (скупят их, если угодно), а потом возьмутся за культуру. Многим людям (целым корпорациям на самом деле) выгодно, чтобы в мире была бы сейчас одна культура — культура «Макдоналдса». Она не требует понимания, потому что культура, не требующая понимания, быстрее приносит доход.

Для того-то лучше, Андрей Викторович, чтобы в мире была и одна религия, так легче… управлять… — Сергей Сергеевич вдруг побледнел и замолчал, боясь пошевелиться.

— Извините, Андрей Викторович, — тихо произнес он. — Нечем дышать… мне сейчас совсем-совсем нечем дышать…

Караулов вскочил:

— Открыть форточку?!

Он так увлекся, слушая Аверинцева, что забыл о его болезни, которая убивает — как нож — в одно мгновение.

— Не будем, не будем отвлекаться… — приподнял голову Аверинцев. — Продолжим разговор…

— Может, «Скорую»?

Он был готов броситься за Наташей, но Сергей Сергеевич остановил:

— Пожалуйста, не надо…

В комнате было тихо, как в храме после службы.

— Мой отец, Андрей Викторович — тихо начал Аверинцев, — привел мне однажды разговор двух людей:

«— Твой сын на допросах?

— Да.

— Боишься за него?

— Конечно. Боюсь, он испугается…»