Русский ад. Книга вторая

умеха, хочет по-честному…»; «не желаю, чтобы мой сын был рабом в этой стране, пусть уедет»; «теперь человек наш не верит ни в начальство, ни в депутатов, ни в Президента»; «в высокой власти у нас — воры в законе»; «душа чернеет от того, что творится сейчас с людьми…»; «мы кончаемся иумираем…».

Письма, письма… — они действительно несутся в Вермонт отовсюду. Кому же еще писать, Господи! Солженицын, Лихачев, Святослав Федоров, Аверинцев…

Кому еще?

«Теперь мы за решетками» (на всех окнах, от воров); «пройдет еще небольшое время, и в России уже ничего нельзя будет спасти…» (Чита, инженер); «стыдно перед учениками, Александр Исаевич, нечего надеть» (школьная учительница, подмосковная Дубна); «растет число дефективных детей, глухота младенцев, много больных щитовидкой, никто ребятишками не занимается, у родителей нет сейчас денег» (Воронеж; и его достиг радиоактивный язык Чернобыля); «если заболею, Александр Исаевич, лечиться не на что» (крестьянин из Тамбова); «стонем без книг» (актеры драмтеатра им. Охлопкова, Иркутск)…

И вдруг — резкий, отчаянный крик: «Что же вы молчите, Солженицын?! Чего ждете? Где он, ваш честный голос? Куда делся?»

И — самое для него страшное: «Разве вся эта шпана, все эти проходимцы-демократы не из ваших книг вышли?.. Разве не учили их ненавидеть Советский Союз?!»

Ночью Александр Исаевич встает с раскиданной кровати и тихо, украдкой, проходит в свой кабинет. Он уверен, его никто не слышит: ему кажется, он может всех обмануть, весь свой дом.

В темноте Александр Исаевич находит кнопку торшера и устало опускается в кресло. В последние месяцы он перестал понимать, для кого он пишет сейчас «Красное колесо» — для кого, если так все быстро меняется: рожденный трудиться, Солженицын возненавидел сейчас работу, титан, полный сил, он чувствует свою полную беспомощность.

Или высох — вдруг — его талант?

Удар, нанесенный Ельциным по России, так же страшен, как советская власть. Если не страшнее.

В самом деле: кому оно предназначено, его «Красное колесо», если катится по России новое «Красное колесо» и людей, убитых реформами, уже больше, чем в двадцатые годы?

Обвал. Россия в обвале. Что он может? Призвать Россию быть с Богом? Но Бог — это свет. Где он сейчас, этот свет? Где они, новые герои, рожденные в этих прекрасных, благородных лучах? Новый Александр невский? Где новый князь Пожарский? Где они, те люди, кто могли бы отогнать от России тех, кто презирает, не ценит, не уважает Россию, считая Россию исключительно территорией для охоты?

Вошла Наташа.

— Тебе плохо?

— Нет.

— Нет? — не поверила она.

— Очень плохо, Наташа.

— Что сделать?

— Не знаю.

— Поедем в Россию?

— Зачем?

— Как зачем?..

— В России хунта, Наташа. Нас там уже никто не ждет. Там… другие ценности и другие герои. Там вообще больше… нет ценностей, они ведь… умирают на глазах…

Он замолчал.

Наташа тоже молчала, не нашла она слов, чтобы ему возразить…

80

Самолет с Якубовским и сопровождающими Якубовского лицами снижался медленно, неохотно, словно не хотелось ему возвращаться на землю; с некоторых пор людям (как и самолетам) стало легче улетать из России, чем возвращаться обратно.

Недавно Караулов услышал:

— Я не верю больше в Россию…

Это сказал Сергей Сергеевич Аверинцев. Гениальный литературовед, один из лучших в мире знатоков античной культуры.

Караулов говорил, что у стариков нет «лгущих глаз». Сергею Сергеевичу было чуть за 50, но Караулову он казался глубоким стариком.

В октябре 92-го случилась беда: Аверинцев заболел. Денег на лечение не было, за помощью к друзьям, тем более к начальству, он не обращался, поэтому о том, что срочно требуется операция, знал только Михаил Леонович Гаспаров, его коллега, ученый, но Гаспаров был беден, нелюдим и помочь мог разве что только добрым словом…

Наташенька, супруга Аверинцева, потихоньку, украдкой, распродавала библиотеку Сергея Сергеевича. Пока — те книги, которые хранились на их крошечной даче во Внуково. Караулову повезло, он видел много счастливых семей, но самой удивительной, конечно, была семья Аверинцева.