Русский ад. Книга вторая

— Казанский собор… он весь какой-то странный, незаконченный, чужой для всех, непонятный. Как и вся русская культура… — я не прав, Андрей Викторович? Как вы думаете?..

Всякий раз, когда Караулов плохо понимал, о чем идет речь, он уверенно кивал головой. Потом Сергей Сергеевич растерянно перевел глаза на соседние многоэтажки:

— Рассуждать о падении культуры бесполезно, Андрей Викторович, если врагов культуры мы не видим в самих себе…

— Опоздаем, — напомнил Караулов. И осторожно взял его под локоть.

— Вы только подумайте, Андрей Викторович, — заторопился Аверинцев. — Чайковский, эта… его нелепая женитьба на случайной женщине, вечная тоска, попытка самоубийства и лихорадочная запись в дневнике: «Сегодня читал о вреде алкоголя. Господи, что же будет со мной, если я каждый вечер напиваюсь до чертиков?..» — бегство к цыганам, ужасные ссоры с друзьями, с родными и… итог: самоубийство после постыдного скандала с ребенком…

Скажите, вы не узнаете в этом человеке… Федю Протасова? Разумеется, без гомосексуальной линии, но… во всем остальном?..

«Гений… — вздохнул Караулов. — Гению всегда не с кем поговорить…»

Аверинцев не сомневался, что Чайковский принял яд: никакой холеры в тот год не было, холеру придумал Модест Ильич, его брат. По совету-приказу Императорского Дома? Кого же еще? Ведь речь шла о цесаревиче, которого Чайковский учил музыке…

Вошла Наташенька, хотела наверное, предложить чай, но беседа началась, и она тихо закрыла за собой дверь.

— Да, Андрей Викторович, да: я не верю больше в Россию…

Была, была у Аверинцева эта черта — с ходу делиться самыми тревожными мыслями.

Караулов улыбнулся.

— И кто виноват, Сергей Сергеевич?

«Для счастливой жизни надо меньше думать о счастье, — заметил однажды Аверинцев. — Воздерживаться от вопроса «счастлив ли я?», не накликать этим вопросом скорых отрицательных ответов и не коллекционировать эти ответы…»

Накануне врачи хотели забрать Сергея Сергеевича в Первую градскую, там отличная пульмонология, но испугались: могли и не довезти.

Перебираясь на тахту, Аверинцев не мог писать: уставали глаза. И беседа сейчас — его любимый жанр, он всегда удивлялся, что у общества есть пиетет перед словом написанным, но нет (почему?) пиетета перед словом устным…

— Николай Чернышевский, — тихо начал Аверинцев, — постоянно, Андрей Викторович, задавал себе этот вопрос: что делать. Не помню кто… Маркс или Ленин, возможно, оба, задавались тем же вопросом: что нам делать? Наконец, Гавриил Попов, мой знакомый по депутатской группе, только что написал большую статью и вынес этот вопрос в заголовок — как ключевой.

Вот и я, Андрей Викторович, неисправимо кабинетный человек, задаюсь нынче таким же вопросом. Но с определенной поправкой: «что делается?»…

Аверинцев замолчал, собираясь с мыслями.

Он всегда говорил медленно, даже очень медленно, — когда Караулов привозил Сергея Сергеевича на публичные («перестроечные!»]

встречи читателей с редакцией «Огонька», Коротич, главный редактор, был против: «Да ну его, зануду…»

— Странен этот вопрос в моих устах, — продолжал Сергей Сергеевич. — Я всегда с заметным усилием отрываю свой взгляд от рабочего стола: мне хорошо с книгами и труднее с людьми, потому что людей нынче трудно понять. Замечательный философ Симона Вейль утверждала, Андрей Викторович, что все культурные задачи, поставленные Господом перед человечеством, были решены уже в Древней Греции… Кроме одной: греки не смогли показать духовность механического труда, ибо механический труд (те же компьютеры) всегда способствует бессловесности.

Вы согласны со мной?

— Согласен, Сергей Сергеевич…

— Обратите внимание: сейчас меняется даже синтаксис речи. Сложные предложения резко вытесняются, полностью исчез механизм нюансирующих повторов. Все… и стар и млад… нынче увлечены речами разных молодых людей, которых прежде мы не знали. Мы соскучились по каким-то новым словам, наверное, не заметив, что страна уверенно погружается в темноту…

Караулов устроился поудобнее; он уже успел забыть, зачем он пришел.

— Нам твердят, — продолжал Сергей Сергеевич, — что эта темнота будет расцвечена яркими огнями рынка. Но в рынке я не вижу дуовности. И, извините, честности. А еще — внимания к старикам. И помощи молодым… — примите, Андрей Викторович, все это за аксиому от человека, с тревогой наблюдающего за растущим сейчас числом людей «из ниоткуда».

Сергей Сергеевич замолчал, его паузы — это было что-то особенное, именно в паузах, когда Сергей Сергеевич — думал (и пауза могла длиться сколько угодно долго, хотя бы и несколько минут), — в такие минуты Караулову казалось, что он как-то особенно чувствует сейчас Аверинцева, чувствует, как бьется его сердце.

— Люди «из ниоткуда», Андрей Викторович, опасные люди, — продолжал Сергей Сергеевич. — Они все хотят сделать сразу и быстро. Они торопливы. И еще — полны снобизма, а сноб, как известно, никогда никого не слушает…

Караулов заметил, что Сергей Сергеевич внимательно смотрит на лампу с зеленым абажуром, стоящую на его столе, словно эта лампа сейчас, именно она, что-то украдкой ему подсказывает…