Русский ад. Книга вторая

Михаил Сергеевич Горбачев сразу, на следующий день после своего избрания, отправил в психушку собственного шурина — детского писателя Евгения Титаренко, родного брата Раисы Максимовны.

Супруга Генсека опасалась: вдруг кто-то из журналистов подловит Евгения Титаренко не в самую лучшую для него минуту. Например, встретится с ним в «Дубраве», в знаменитой воронежской пивной, где он часто валяется в лужах собственной мочи…[2]

Правозащитники никогда не интересовались судьбой этого человека.

Кто вернул Сахарова из ссылки? Как кто? — Горбачев! Событие высшей государственной важности.

А тут — какой-то дядька-алкаш, в России таких сотни тысяч, если не миллионы.

Титаренко забрали ночью 12 марта 1985 года и отправили в Орловку, в Воронежский психоневрологический диспансер, в специальный «бокс», больше похожий на тюремный карцер, запретив ему (увидит кто!) прогулки на свежем воздухе.

Раиса Максимовна может быть спокойна; ее брата никто не найдет.

Похороненный заживо, Евгений Титаренко семь лет, вплоть до января 92-го, был изолирован от всех. В 87-ом он перестал узнавать людей, а 14 марта 88-го пытался покончить с собой.

Контроль за Титаренко после суицида ужесточили. Если Евгений Максимович отказывался от пищи, его: а) кормили насильно (по той же «схеме», кстати, что и Сахарова в Нижнем) и б) беспощадно избивали.

Убить было бы проще, конечно, но Раиса Максимовна — человек сердобольный и очень добрый, на убийство она не пошла.

Все эти годы воронежский литератор Евгений Новичихин пытался связаться с «узником Орловки».

Один раз, в 85-м, его подпустили к Евгению Максимовичу — на несколько минут. Врачи объяснили: у Титаренко болезнь Альцгеймера, ему трудно с людьми, но кормят его сносно, жив же… — чего тогда убиваться?[3]

Александр Исаевич аккуратно выровнял на рабочем столе стопку книг и бодро, почти бегом (где они, его 70 с гаком?), спустился по лестнице вниз.

Двора у него нет — сразу лес, сосны. Это у Матрены был двор — большой, настоящий, двор как приглашение к жизни, как вечность.

А здесь прямо с порога лес: 20 гектаров собственного леса, больше напоминающего тайгу. По окрестностям — там, за забором, — Солженицын почти не гулял: пересеченная местность мешает думать.

Одежда Александра Исаевича — строго по сезону: грубый канадский ватник, похожий на телогрейку, и шапка из рыси. Шарфы и рукавицы Александр Исаевич презираете, так и бродит по лесу — с растерзанной шеей.

Настоящий враг никогда тебя не покинет! Ленин мог бы сообразить, наверное, что ни в какой социализм Россия с ее составом населения не годится; на Кавказе, в республиках Средней Азии не может быть социального равенства, таков их уклад жизни, однако пророчество Вернадского (прежде он не знал этих слов) так задело Александра Исаевича, что он вдруг встал, подошел к книжной полке и раскрыл — наугад — томик Ленина:

…Ничего нет более опасного, как принижение значения принципиально выдержанных тактических лозунгов в революционное время. Например, «Искра» в № 104 фактически переходит на сторону своих оппонентов в социал-демократии, но в то же время пренебрежительно отзывается о значении лозунгов и тактических решений, идущих впереди жизни, указывающих путь, по которому движение идет, с рядом неудач, ошибок и т. д. Напротив, выработка верных верных тактических решений имеет гигантское значение для партии, которая хочет в духе выдержанных принципов марксизма руководить пролетариатом, а не только тащиться в хвосте событий. В резолюциях съезда III Российской социалдемократической рабочей партии и конференции отколовшейся части партии мы имеем самые точные, самые обдуманные, самые полные выражения тактических взглядов, не случайно высказанных отдельными литераторами, а принятых ответственными представителями социал-демократического пролетариата.