Русский ад. Книга вторая

Наша партия стоит впереди всех остальных, имея точную и принятую всеми программу Она должна показать пример остальным партиям и в деле строгого отношения к своим тактическим резолюциям, в противовес оппортунизму демократической буржуазии «Освобождения» и революционной фразе социалистов-революционеров, которые только во время революции спохватились выступить с «проектом» программы и заняться впервые вопросом, буржуазная ли революция происходит у них перед глазами…

Да, господа: этот поток слов на иностранные языки не переводится! А ведь знаменитая работа, между прочим: «Две тактики социал-демократии»[4].

Или Ленин, вся его жизнь свелись у Александра Исаевича лишь к банальной скороговорке, то есть — к «нездоровым обстоятельствам России»?

А на самом деле правы враги (враги!) Ленина: этот человек «сыграл поразительную по силе и влиянию роль в истории. В сравнении с ним Наполеон — мелочь»?

Александр Исаевич перелистал «Ленин в Цюрихе», потом «Август четырнадцатого»:

Заколебало, заклубило, замутило все то высокое чистое настроение, с которым Саня сегодня прозрачным утром выехал и насматривался на снежно-синий скалистый Хребет. Как Хребет расплылся, так вдруг и все дорогое настроение его. Вечное борение с искусами, вся наша жизнь, мяса есть нельзя — а хочется, злого делать нельзя, доброе трудно…

Что это?.. Язык гения?.. Текст слеплен из из странных, недоделанных фраз:

А в Минеральных Водах только пройдись, тут увидят свои станичные, дома расскажут… А ехать в Пятигорск — и вовсе уклонение, вздор. Гостиницы, рестораны?.. Все копейки рассчитаны на билет. Жалко было свое сегодняшнее особое утро…

Это еще не беда, конечно, пока что предбедки, но Набоков убил бы, наверное, за такой натюрморт!

Или права Наташа? В том хотя бы права, что Александр Исаевич озлоблен — сейчас — на весь мир? — Жизнь Матрены — это лагерь. Раковый корпус — Иван Денисович, «В круге первом» и, наконец, «ГУЛАГ» — лагерь, лагерь, лагерь… вся советская жизнь — один лагерь, он не знает ничего и не видит ничего, кроме лагеря, социализм не выдержал перед ним свой экзамен… — тогда где же, в каком обществе он хотел бы сегодня жить?

Где эта страна, где эта улица, где этот дом?

В самом деле: где, на каком утесе, в каком океане стоит сейчас тот монастырь, где его ждут, приютят, внимательный монах приготовит ему, старику, теплую постель, предложит чай с медом и укутает его уставшие ноги старым шерстяным пледом?

Или его угрюмый гений и… покой — две вещи несовместные?

Копелев говорит о нем: твердыня, скала. — Так ведь русские земли испокон веков тверды, в России почти нет ползучих песков, не одарил Господь…

Все тексты Солженицына — это как внутренняя трещина; он пишет очень хорошо и уверенно, только когда он задыхается.

А может быть, Александр Исаевич просто ожесточился? Озлобился? Ведь было от чего ожесточиться и озлобиться! Злость — она же всегда изнутри идет, а изнутри как увидеть человеку самого себя?

…Письмо от учительницы с Камчатки:

…Каждодневные мытарства, мучительный поиск куска хлеба насущного, выстаивание в очередях, обозленные люди вокруг… — все это отнимает силы, лишает не только настроения, но и способности к какому-либо творчеству, что в учительской профессии просто необходимы…

Еще бы! Александр Исаевич сам был школьным учителем, он хорошо знает, на себе испытал когда-то эти (да и не такие!) «каждодневные мытарства».