Русский ад. Книга вторая

— Спасибо за пояснения, — разозлился Лужков. — Только где гарантия, товарищи, что КРАЗ с его горячими цехами не взлетит у этих физкультурников на воздух?

Пот, выступивший на лбу, Лужков вытирал грубо, по-мужицки, не думая о приличиях, — ладонью.

«Сколько людей за столом — и все молчат», — подумал он.

Даже Чубайс молчит, снова углубился в свои бумажки… это такой вид бойкота, что ли, а была б его воля, Чубайс просто вышел бы из зала, вот и весь его ответ, сказать, похоже, нечего, иначе что ж он молчит?..

Лужков собрался с мыслями и снова заговорил в полный голос, не сомневаясь, что Ельцин за этот доклад уже сегодня отправит его в отставку.

54

— Запрос по Красноярску, Денис, лично от генерала идет… — сегодня Иван Данилович с самого утра был не в духе, видно, спал плохо, все его раздражало, Денис тоже раздражал, но вопрос серьезный, поэтому Иван Данилович держался как мог.

Мат рождался у полковника Шухова на лету. Из атмосферы. Сам он мат свой не запоминал, и никто не запоминал, как Иван Данилович ругался; в такие минуты всем было не до того.

Жаль: когда у Петра Великого, самодержца Всероссийского, случался «загиб», придворные, кто-то из офицеров, тут же записывали для себя грандиозные изречения самодержца: «…махоня шелудивая, курвенный долдон, шентя затертая, ябно осклизлое…» — и т. д., и т д.

А за Иваном Даниловичем никто не записывал. (Да и кто посмел бы?) Вот и терялась русская речь — рождалась и умирала, как искорка от костра…

— В Красноярске, лапуля, генерал всех на характер брал, — продолжал Иван Данилович. — Думал — фарт ему выйдет, а получил, лапуля, полный отсосиновик.

Мениханов молчал.

В кабинете Ивана Даниловича все его подчиненные больше слушали, чем говорили. На рабочем столе Ивана Даниловича красовалась табличка: «Слушай внимательно, говори коротко, уходи быстро».

Так и было…

— Изменилась, изменилась Сибирь-матушка! — Иван Данилович встал и прошелся по кабинету. — Самым, лапуля, сучьим образом изменилась! И быстро как: человек, майор, падает быстро, на раз. А поднимается медленно, кривые спины быстро не распрямляются, — моя мысль ясна?

Из ящика стола Иван Данилович достал какие-то листочки и аккуратно разложил их перед собой.

— Это раньше братки мутные были. Сейчас, лапуля,_ты им «дурашку» уже не воткнешь, они, сука, адвокатурой обложились и газеты читают…

Иван Данилович закашлялся. Да так, что его защечья ходили волнами. Он взял графин с водой, но вода в нем была серо-зеленого цвета.

— Кувшинки вот-вот прорастут, — пробормотал он.

…Служебный разговор полковника Ивана Шухова и майора Дениса Мениханова был, на самом деле, совершенно служебным: Иван Данилович не имел семьи, родственники поумирали, поговорить ему было не с кем.

— По всем мастям, лапуля, эти парни в Красноярске родного для себя губера поставят. Как Наздратенко в Приморье. Выскочит какой-нибудь черт… мутной воды, и попрет на нас, лапуля, огромное, героическое мафиозное целое…

Иван Данилович пришел в московскую милицию в 51-м. В разгар голода.

Голод был повсюду, даже в Москве. Фронтовик с тремя ранениями получал инвалидность первой группы. Таких людей на работу не брали, даже в сторожа. Логика простая и безжалостная: какой это, к черту, работник, если у него — первая группа, на одних больничных вместе со всей страной разоришься!

Путь на тот свет был заказан. Или на тот свет, или — в банду, то есть тоже на тот свет, но, если повезет, не сразу.

Фронтовики уходили в так называемые «сучьи банды». Тоже к бывшим фронтовикам, а до войны — судимым уголовникам, переброшенным из концлагерей в штрафбаты, на фронт.

В окопах «штрафников» не щадили, и они себя не щадили: советские бандиты, «соколы» уголовного мира, не имели привычки жалеть себя. Мало кто из них собирался жить в СССР долго и счастливо — настоящий бандит всегда готов к смерти.

А после победы, на «гражданке», многие, очень многие «штрафники» принялись за прежнее ремесло: в «сучьи банды» ушли десятки тысяч фронтовиков, многие из них стали легендами воровского мира — Павленко, Натко (погоняло — Октан), Соколов, Дунаев, Торопов…

— Эти, лапуля, «медведем карябанные», — продолжал Иван Данилович, — тех ментов, кто в Красноярске без подкопа жил, мигом к Богу на постоянку — отправили.

— 37 бойцов… — прикинь, опер!

— Да в курсе я, в курсе… — поморщился Денис.

— А те, кто выжил, те на измене стоят, с такими в разведку идти — как п…ой мух ловить, — моя мысль ясна?

Отвратительный был у Ивана Даниловича кашель, на разрыв. Все знали, даже первогодки: в 83-м бандит Ванька Сыч прострелил Ивану Даниловичу легкое. Уже тогда, в 83-м, Шухов был трижды заслуженный и дважды почетный, но орден у Ивана Даниловича имелся только один, хотя и боевой: орден Красной Звезды.

Так вот, Ванька Сыч: закатали его за покушение на Шухова в Соликамск, в знаменитый «Белый лебедь», где сидят только те, у кого пожизненное.

Единственное «развлечение» в «Белом лебеде» — это чья-то смерть [ночью, в бараке зэки спали в наручниках; в «Белом лебеде» все делалось для того, чтобы осужденные умирали как можно быстрее).