Русский ад. Книга вторая

Так вот: если Христос может вернуться на землю, то почему может вернуться только он? Христос может, а Вагнер не может? Но ведь Вагнер тоже как Бог! Вернется Вагнер, и сразу исчезнут все эти ужасные дискотеки, отупляющие молодежь: люди очнутся. Сейчас, чтобы все мы очнулись, недостаточно слов… да и чуда недостаточно! Здесь, извините, запрос на другое чудо — такое, которое в самом деле перевернет людей и весь мир.

А человека надо перевернуть, пока не поздно, иначе он сам перевернет всю Вселенную!

Вагнер сошел на землю, и все понимают: Бог есть, Бог с нами, Он послал Вагнера, потому что Вагнер — это Вагнер, и второго Вагнера быть не может. Да и не нужен второй Вагнер, совершенно не нужен, если сам Вагнер действительно бессмертен!

Почему же в случае с Христом, Сыном Божиим, это возможно: «Бо Господи явися нам», а Вагнер, тоже Сын Божий (мы все — Его дети), — в случае с Вагнером его пришествие даже не рассматривается?..

— Может быть, потому, мастер, — усмехнулся отец Тихон, — что Вагнер не уходил? Он ведь остался на земле! Он и его музыка. Не только на ежегодном фестивале в Бейрейте, — да? Он же — повсюду! И Баренбойм играет Вагнера даже интереснее, чем Караян.

Борис Александрович отодвинул от себя вилку и нож.

— Я не согласен, мой друг! Фестиваль в Бейрейте плох. Он давно плох и год от года становится все хуже и хуже. Уставший, сбрендивший, гомосексуальный Париж требует сейчас от режиссера Льва Додина, безусловно конъюнктурного, но отнюдь не бездарного человека, чтобы не только в «Парсфиле», но даже, представьте себе, в «Пиковой даме», в сцене пасторали, женскую и мужскую партии пели бы одни мужчины. Понимаете меня?

И после Парижа эта «Пиковая» обязательно переберется в Москву, в Большой театр, ибо почему же Большому театру не повторить грандиозный парижский успех?

И Германн у Галузина получится не странным, загадочным офицером, а пациентом местной психушки, который весь спектакль в исподнем и наброшенной на голое тело шинели будет тупо слоняться по сцене…

И никто, отец Тихон, не остановит сейчас этот кошмар. Поздно! У них уже культура сложилась — культура передастов. Остановить эту культуру (и эту «Пиковую») может… только Чайковский! Только он, сам безумно страдавший от собственных пороков и раз двадцать от руки переписавший — в искупление — Литургию, может гордо сказать: «Господа, ваша «Пиковая дама» — это мерзость!»

Но самое главное… — Борис Александрович опять заглянул в свой листочек, — не могу ли я, верующий и, смею думать, добропорядочный христианин, отказаться от рая, если рай отнимет у меня смысл моего существования? Я точно остаюсь без Камерного театра и без Большого, а что же взамен?

— То есть вы, — улыбнулся отец Тихон, — требуете трудоустройства на Небеси тоже? В раю?., творчества, — поправился он.

Борис Александрович сложно ждал этого вопроса.

— Нет: права делать то, без чего я не Покровский! И — не человек! — с жаром воскликнул он. — Если я остался без работы, без дела моей жизни, рай для меня хуже ада!

— Взамен прежнего дела вас ждет новая жизнь.

— Бессмертие?

— Бессмертие.

— А какое оно?

— Никто не знает.

— Невозможно представить?

— Боюсь, что да, Борис Александрович! Как же представить себе чудо, не встретившись с чудом? По вашей логике, мастер, Наполеон или Гитлер… я хочу верить, Борис Александрович, что там, на небесах, вы с ними не встретитесь, будут… умолять Всевышнего о новом походе на Москву?

Борис Александрович застыл. Вопрос, точнее — эта метафора, застали его врасплох.

— Одним словом, рай — не место для бездельников, — вдруг засмеялся отец Тихон.

— Именно! Именно! Небо не может лишить человека того, без чего человек — не человек! Это хуже любого наказания! Хуже ада! А Господь милосерден, мы это знаем… я, я… это знаю…

Просто я, — горячился Борис Александрович, — я знаю себя, и знаю… людей. Что такое бессмертие? Счастье или какой-то новый ужас? Когда миллиарды людей слоняются по раю…

— То есть Господь, вы думаете, не найдет для них занятия?

— А какое?

— То есть вы, мастер, предлагаете додумать… до конца, так сказать, до дна… что происходит с душой человеческой после самой смерти человека…

— Да, я хочу узнать, во имя чего я умираю!