Русский ад. Книга вторая

Самое невероятное, разведка «закруглялась» на Президента, а Ельцин «терял» любую информацию — уже в коридоре, буквально на ходу. Колоссальные человеческие риски, огромный труд, важнейшие донесения, чудовищные затраты… и все это ради того, чтобы Ельцин забыл — обо всем — уже через минуту?[36]

Коржаков был согласен с Примаковым. Они решили, что в поездках Ельцина будет опекать Дмитрий Рюриков, помощник Президента — человек деликатный и проверенный.

Коржаков открыто (и громко) говорит о Наине Иосифовне, о знаменитых пирогах с курагой («Хоть бы кусочек предложила кому-нибудь из моих бойцов!»). — Ельцин давно хотел перевезти в Москву мать: Клавдия Васильевна тяжело расставалась с Екатеринбургом, с Уралом, но сына послушалась, переехала. Наина Иосифовна выделила свекрови «черную спальню» — комнатку без окна, без свежего воздуха, прежде там всегда отдыхал «прикрепленный» к их семье сотрудник службы безопасности Президента. Клавдия Васильевна не жаловалась на неудобства (а Ельцин даже не поинтересовался, где спит его мать), но невестка так кидалась на Клавдию Васильевну, так на нее кричала, что у старухи разрывалось сердце: в какой-то момент она просто замертво упала прямо в руки Наины Иосифовны.

Ельцин так ничего и не узнал: от Президента России ссоры в их семье скрывали. И правильно, не ровен час — могилок на Новодевичьем было бы уже две: Ельцин вряд ли простил бы свою супругу.

— Приказали вернуться, Борис Николаевич?

Ельцин видел, что вошел Лужков, и продолжал говорить по телефону:

— Значит, так-ак: сразу свяжитесь с ним!.. Сейчас же свяжитесь и на меня выходите звонком. Н-негодяй… передайте ему, шта-а… есть исще время сохранить лицо. Потом он будет… сохранять другие части тела…

Это я… предупреждал, — помедлил Ельцин. — Мы потом, конечно, все организуем, но пока не можем все организовать… — я понятно намекаю? Ка-роче, так: по Росселю я ставлю самую последнюю точку!

Ельцин отшвырнул от себя трубку, но она точно легла на рычаг.

— Просили вернуться? — повторил Лужков.

— Россель… Эдуард Эр-р-гартович! — Ельцин, тяжело выговаривал каждую букву. — Ма-лочка парного захотел! Выступил сегодня по радио. Уралу, говорит, надо стать Уральской Республикой. И срочно ввести собственную валюту — уральский франк. Привязать этот франк к юаню!

Лужков так и стоял — в дверях.

— Да он… что?..

— А он то самое… — Ельцин покрутил пальцем у виска. — Он думает, я уже не управляю! Шта-а… Рос-ссией управляют губернаторы!.. У кого рупь, у кого юань…

Подыгрывая Президенту лужков развел руками:

— Борис Николаевич, ситуация… совершенно ненормальная…

— А вы сядьте, шта-а вы… в дверях?

— Ну и новость…

Ельцин был в гневе.

— Он думает, я стерплю: Прозеваю его выходку? Может, я для Росселя уже умер? А?!

Лужков понял: Ельцин уже выпил.

В кабинете царило какое-то тягостное уныние: так всегда бывает перед неприятным разговором.

— Он, короче, шта-а… себе позволяет?! Его куда несет? И еще Урал за собой тас-щит! Если я его мамашу… эту немку… лично помню, я ему — шта-а?.. за ее борщ уже и этот фунт прощу? Хорошо хоть не марка! Россель запомнит у меня этот день… как Ленин каторгу!

Лужков удивился:

— Он же вроде бы… детдомовский…

— Я про маму не ошибаюсь, Юр-рий Михайлович! — рявкнул Ельцин. — Я ва-аще про Урал знаю все!..

— А Минтимер… — Лужкову хотелось перевести тему разговора, — среагировал на Росселя, Борис Николаевич?..

— А это счас… выясним, — и Ельцин нажал кнопку приемной, повернув к себе микрофон:

— Найдите… Шаймиева… Минтимера Шариповича. Татария.

— Шаймиев — капитальный человек, Борис Николаевич.

— Туркменбаши! — махнул рукой Ельцин. — И Россель — туда же! Все в России туркменбаши, понимашь…

Часы на Спасской башне пробили два часа дня. «Интересно, — подумал Лужков, — он пообедал или… просто по-русски, под рукав?..»

Лужков чувствовал: Ельцину не хотелось начинать тот разговор, ради которого он приказал ему вернуться. И заползала, заползала уже лукавая мысль, что Ельцин так устал (и сегодня устал, и вообще устал), что сейчас он — уже никакой, навсегда никакой, из него воздух вышел, слишком тяжелой оказалась Россия, слишком тяжелой…

Пискнул спецкоммутатор.

— Борис Николаевич, — доложил Евсюков. — Шаймиев, Минтимер Шарипович. республика Татарстан. Канал — закрытый, первая линия.

Ельцин медленно снял трубку:

— Рад слышать, ваше татарское превосходительство! Ка-ак… республика? Она иш-ще в составе России?..

Шаймиев что-то спокойно отвечал.

— Хорошо, хорошо… — смягчился Борис Николаевич. — Не будем о старом, Минтимер. Я вот шта-а… звоню. Там… у Росселя, в отношении личной политической культуры, понимашь, все внезапно обострилось…

Знаете? Пре-преждаю: реакция на такие заявления мне не нужна. С любым знаком.

Шаймиев что-то ответил, и Ельцин сразу помягчел:

— А я и не сомневался, Минтимер, что наше с вами слово да-ароже денег… как говорят… Я понимаю: на Росселя давят… А на Лужкова не давят? А на Президента страны? Определенные гадкие силы?..