Русский диверсант абвера. Суперагент Скорцени против СМЕРШа

Сначала, когда в январе сорок второго года ушел к немцам, все для меня было просто и ясно: надо свалить в России ненавистный сталинско-коммунистический режим — пусть даже руками немцев! Но впоследствии оказалось, что не все так просто. Хотя и сейчас я был твердо убежден: сталинизм-большевизм — страшная трагедия для России. Открылось и другое: теперешняя гитлеровская Германия с ее коричневой чумой — такая же зараза, как и красный коммунизм. За три года службы в абвере, имея возможность сравнить две системы изнутри («Кстати, уникальную возможность!»), я вдруг сделал ошеломляющее открытие: да ведь Гитлер и Сталин почти близнецы-братья! Даже названия режимов звучат одинаково: у одних «национал-социализм», у других — «интернационал-социализм»! Но что мне теперь делать со всеми этими политическими «открытиями»?

Вот лежат и храпят рядом со мной советские офицеры — формально мои лютые враги. Но, как ни странно, никакой ненависти к «братьям по крови» я не испытывал, было другое: лютая досада, что я стал вынужденным изгоем из-за проклятого, рабского долготерпения и покорности моего народа. «Да что же вы, люди русские, славяне, мать вашу! — мысленно негодовал я. — Сел вам на шею полуграмотный горец, даже духовную семинарию не осиливший, и превратил всех в быдло, в скотов и рабов — черт бы вас побрал! Это ж уму непостижимо — один-единственный недалекий „вождь“ решал за меня все: какие фильмы смотреть, какие книги читать! Установил мизерные нормы жилья, нищенские пайки, копеечные зарплаты; подмял под себя искусство, культуру… Даже Главный палач — тоже он, а нарком внутренних дел Берия и прочее „политбюро“, штампующее приговоры, — просто „шестерки“ и лакеи у своего Хозяина-пахана!»

Мои ночные размышления прервал старшина Наливайко, который осторожно дергал меня за руку и, дыша перегаром, шептал из темноты:

— Слышь, старлей! Табачку у тебя не найдется? Страсть как курить охота, а курева нема, ядрена вошь!

Вообще-то я не курил, но папиросы при себе имел всегда — это помогало в определенных обстоятельствах завязать знакомство, вступить в контакт.

— Держи, старшина! — протянул ему пачку «Казбека».

— Вот спасибочки, хлопче, — обрадовался военфельдшер и, зацепив своими заскорузлыми пальцами потомственного украинского хлебороба сразу две папиросины, переместился в тамбур — покурить.

Разговор со старшиной отогнал сон и переключил мои размышления на попутчиков — соседей по вагону: «Лежат и храпят после победных тостов за взятие Берлина, а ведь, пожалуй, сбудется тост: эти русские мужики не только всю Германию с ее столицей завоюют, да еще по всей Европе прогуляются, аж до Ла-Манша! Только дальше-то что? Пожалуйте, герои-победители, освободители Европы, снова в стойло! Снова в колхозы-совхозы за палочки-трудодни да переходящие вымпелы вкалывать, нажив к старости телогрейку и пару кирзовых сапог, да еще кучу болячек в придачу! Зато на почетном месте в красном углу полуразвалившейся избы — непременная грамота с профилем „Самого“ за доблестный труд! Эх!.. Злой я стал какой-то… А наверное, мог быть „как все“: в первых рядах на демонстрациях и собраниях „партейных“ драл бы глотку „за светлое будущее всего человечества“, кто знает?»

С этими сумбурными мыслями я незаметно заснул под стук вагонных колес и богатырский храп молодых лейтенантов…

Разбудил меня все тот же неугомонный хохол Наливайко — энергично тряс за плечо и веселым голосом (обычно наутро после попойки, как известно, настроение у большинства далеко не радостное) громко напевал:

— Вставай-подымайся, рабочий народ!

Причину его веселости я сразу понял — в бутыли на столе еще оставался самогон и старшина уже успел, как говорится, «поправить здоровье». Я быстро намотал портянки, обул сапоги и встал на ноги, потом подошел к окну и выглянул наружу — вагон стоял. На улице еще было темно, наручные часы показывали половину седьмого утра.

— Приехали! Загнали на запасной путь, но до вокзала тут рукой подать! — пояснил капитан, который уже успел одеться и сидел у стола. — Давай, ребятки, шевелись! — приказал он лейтенантам Игорю и Саше, которые как раз натягивали сапоги. — Через час мы должны быть в части — там и позавтракаем!

Опохмеляться я не стал, оба лейтенанта тоже отказались, а капитан выпил сто грамм на пару с военфельдшером. Потом мои новые знакомые надели шинели, попрощались со мной и старшиной за руку и быстро удалились: они явно спешили. В вагоне остались я и Наливайко, но мне тоже надо было двигать дальше — теперь не по глухому лесному массиву, а по городу Смоленску (что было намного опаснее). Только сначала следовало слегка привести себя в порядок и проделать без свидетелей одну нехитрую операцию.

— Старшина, я тут наведу небольшой марафет: побреюсь и все такое… Ты не против?

— Да ты чего, Николай, какой базар! Действуй, сейчас и чайку поставим!