Русский Харьков

Стихотворение зиждется на антитезе. Тотальному хутору поэт противопоставляет другой мир, в котором можно укрыться и уцелеть (духовно и физически). В нем «вода и хлеб» и «“достойно есть” только одно – молчанье». Первоначально стихотворение завершалось этой строчкой.

Может показаться, что воды, хлеба и молчанья слишком мало, что поэт загнан в темную нору, побежден. Но давайте развернем даруемые нам образы. Молчанье, как известно, золото, и в смысловой рифме оно противостоит «харкающему мычанью». Молчанье – читай «молитва». На нее прямо указует автор. «Достойно есть» – почитаемая православная икона и молитва. А что сильнее молитвы? История песнопения и иконы уводит в дальние дали VIII–X вв., и один за одним проявляются в этих далях знаковые для русской духовной культуры места, имена, легенды: Архангел Гавриил, Косма Маюмский, Афон. Затем присоединяются XIX и XX вв. – композиторы Львов, Кастальский, Чесноков осуществили многоголосые обработки распевов; Бортнянский, Чайковский, Архангельский создали авторские произведения на текст молитвы. Выясняется: начальное именование иконы – «Милующая». Так что не нора, а большой и сильный, красивый и добрый, строгий и светлый мир будет питать поэта. Можно добавить: поэта-воина, монаха-воина, образ которого улавливается во втором-третьем катренах. Кем иным может быть молящийся аскет? Он не попустит мерзости и дряни. «Отродье всяко» требует отпора. Но более всего отсылает к зреющей борьбе «раритетное» слово «отребье». У меня оно ассоциируется с куплетом из песни «Священная война». Живое сцепление с гимном Великой Отечественной возникает еще и потому, что Минаков – знаток и исследователь творчества поэтов-фронтовиков, а также песенников, прозаиков, кинематографистов. Его книги, посвященные этой теме, называются «Горит свечи огарочек» (строчка из песни военных лет «Давно мы дома не были»; слова Фатьянова, музыка Соловьева-Седого), «Вино с печалью пополам» (строчка из знаменитой песни «Враги сожгли родную хату» Исаковского – Блантера – Бернеса), «Когда мы были на войне…», названная строкой фронтовика Давида Самойлова.

Вот он, тот куплет со словом «отребье»:

Гнилой фашистской нечистиЗагоним пулю в лоб,Отребью человечестваСколотим крепкий гроб!

В великой песне А. Александрова, написанной в 1941 г. на стихи поэта Лебедева-Кумача, есть еще такая строфа:

Как два различных полюса,Во всем враждебны мы:За свет и мир мы боремся,Они – за царство тьмы.

Прошло больше 80 лет – и снова два полюса.

И наша сторона, на которую мы становимся рядом с поэтом, прекрасна. И трагична, конечно, тоже.

Сочтем же, что есть в нашем, «прекрасном и яростном мире». Русский язык, вода и хлеб, «Достойно есть», амба (это тигр по-уссурийски, но сквозят и другие известные нам значения: «конец, исход»), «рыжая с черным шерсть» (георгиевская ленточка! Вряд ли в 2008-м поэт имеет в виду этот образ, однако в наши дни сей двуцвет приобрел новую устойчивую патриотическую ассоциацию), заросли Уссури, остров Русский, братишки, водка и старка, контр-адмирал Старк, Отчизна земная и Небесная.

Какой грандиозный пласт положил в основание поэт: географический и ментальный размах Русского мира, вера и культура, герои и сражения.

И пожалуй, отдельно, надо всем – полёт, заданный Владиславом Ходасевичем. Препровождение к поэту Серебряного века еще более расширяет наше пространство, присоединяя к нему прекрасный язык и трагические судьбы русских гениев эмиграции первой волны.

«Перешагни, пере-что хочешь, пере-лети эти дрянь и мерзость», – перефразирует Станислав Владислава.

У Ходасевича так:

Перешагни, перескочи,Перелети, пере-что хочешь —Но вырвись: камнем из пращи,Звездой сорвавшейся в ночи…Бог знает, что себе бормочешь,Ища пенсне или ключи.

Ходасевич иронично снижает высокий настрой. Минаков в своих намерениях и накале выбирает императив «но вырвись!». Он и вырвался. И нам велит.

Прежде чем становятся ясны все содержательные тонкости произведения Станислава Минакова, оно удивляет своей «амуницией» – красивым редким, а где-то и новоявленным, внешним оснащением. Стихотворение написано свободным дольником, причем в нем встречаются строки разной длины. Явно различимые повествовательные (непрекословные, будто летописные) и патетические интонации напоминают звучание гомеровского гекзаметра (но это не он). Как видим, избранная автором манера изложения сочетает пафос эпики, отсылающий чуть ли не к древним грекам, с разговорной, порой на грани обсценной лексики, интонацией. Микс рискованный, но мастеру подвластный и в итоге плодотворный.