Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Год выдался чрезвычайным – в пожарах запылала треть центральной России, – отсюда, конечно, и ожидаемый неурожай. Впрочем, мы привыкли, что фрукты в последние десять лет у нас в Москве на прилавках исключительно среднеевропейские; но привыкнуть к отсутствию вкуса у среднеевропейского яблока у меня никак не получается, при всей моей расположенности к Евросоюзу.

В совершенно противоположном духе дело обстоит с литературными юбилеями: год в России выдался необыкновенно ими насыщенный. Плодовитый.

Судите сами.

Сто пятьдесят лет – со дня рождения Чехова, – по числу постановок пьес в мире Чехов занимает второе место после Шекспира. Свидетельство мирового значения неувядающего творчества Чехова – и чеховские театральные фестивали, и конференции, «круглые столы», симпозиумы, новые переводы.

Сто лет – со дня потрясшего Россию и весь читающий мир ухода из Ясной Поляны и смерти Льва Толстого.

Сто сорок лет – Ивану Бунину, вынужденному эмигранту, полжизни проведшему и умершему во Франции, первому нобелевскому лауреату среди русских писателей.

Сто тридцать лет – со дня рождения поэта Александра Блока, оставившего нам грандиозные и опасные символы России. Как сказал о его смерти (в августе 1920-го, в голодном Питере) критик Корней Чуковский: «Съела-таки его Россия, как чушка своего поросенка».

Сто двадцать лет – со дня рождения Бориса Пастернака, еще одного «prix Nobel», автора романа «Доктор Живаго». Он умер от скоротечного рака легких – болезни, скорее всего, возникшей в результате травли, развязанной властями.

Сто лет – Александру Твардовскому, возглавлявшему самый либеральный литературный журнал советского времени – «Новый мир». Это он, Твардовский, напечатал у себя в журнале в 1962 году повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». И реакционеры, называвшие себя писателями, никогда этого ему не простили, затравили; он и его редакция жили в кольце доносов, редакцию журнала разгромили – и Твардовский скончался преждевременной, конечно, смертью.

И наконец в мае был отмечен юбилей Иосифа Бродского – двумя представительными международными конференциями в Санкт-Петербурге, выпуском новых книг и мемуаров, художественным фильмом режиссера Андрея Хржановского. Последний русский нобелиат так и не приехал в Россию, куда его активно зазывали начиная с 1989 года. «Он умер в январе, в начале года», как писал сам Бродский об Одене. Умерший в 55 лет поэт невольно предсказал время года своей более чем преждевременной смерти в Нью-Йорке.

Вот такой урожай очень значительных для русской литературы – и очень грустных, если задуматься, юбилеев.

В начале новой русской словесности, ее литературного языка, многообразия жанров, как в прозе, так и в поэзии, стоит Александр Пушкин. Фигура не очень понятная иностранцам, которые охотно читают и чтят Достоевского, Толстого и Чехова, – но не Пушкина. Французы, с которыми я это обсуждала, видят в пушкинской поэзии лишь адаптацию ему современной французской.

Да, у Пушкина-лицеиста кличка была – Француз, и французский язык (как было принято тогда во многих дворянских семьях) был первым его языком – языком, на котором с ним разговаривала мать (а ее он, как выясняется, не любил). На русском же языке с ним говорила – и рассказывала ему сказки – няня, и именно ей, ее памяти он посвятил самые нежные стихи.

Пушкин совершил литературный подвиг: привил к русской литературе (ему на тот момент доставшейся) достижения французской. Модернизировал ее – примерно та же работа, которую через каких-нибудь полтора столетия сделает Иосиф Бродский, модернизировав русскую поэзию, привив ей достижения англоязычной Музы последних столетий.

Так вот, у Пушкина есть чудесные, с детства всеми нами любимые стихи:

У Лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том,

И днем, и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Идет направо – песнь заводит,

Налево – сказки говорит.

Там чудеса. Там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит.

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…