Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

И что же? Естественно, что у редактора есть свой, и только свой вкус – но здесь, по крайней мере, нет лоббирования или, упаси Боже, коррупции, – она на таком малобюджетном, если не сказать сильнее, поле не цветет. И даже просто не заводится. А если – представим на минуточку – выделены настоящие деньги, и немалые притом, – кто будет решать, на перевод какой книги какого автора их лучше потратить?

Но и это проблемы не решит – ну хорошо, будет получен грант на перевод хорошей новой книги, даже отличной. Кто на Западе издаст этот перевод?

Так или иначе, чтобы пробить и пробиться книгой на Западе, требуется Толстоевский. Хотя бы в качестве локомотива современной русской словесности, которая выглядит не хуже современного русского кино, имеющего высокую фестивальную репутацию, – а уж литература, которая создается на коленке за две копейки, дело совсем не затратное. И если русский писатель не вымрет, как мамонт, то может принести – и себе, и отечеству – много славы.

Долгосрочной славы.

На вышеупомянутом круглом столе была высказана и такая мысль: успех новой литературы, ее продвижение всегда были связаны с повышенным интересом к стране – XX съезд и оттепель, Гагарин, горбачевская «перестройка» (последняя сильнейшая волна всплеска переводов книги, ставшей на Западе, да и на Востоке тоже, лонг-бестселлером – «Дети Арбата» – портрет автора был помещен на обложку «Times»).

Нуда, Лев Толстой как зеркало… и т. д. Кто бы спорил, – но ценят и переводят и Толстого, и Достоевского совсем не за это.

Свобода приходит нагая

Начну со сказки.

Сказки итальянской, но ставшей поистине русской.

Сказки, переложенной с итальянского на русский писателем Алексеем Толстым (не путать со Львом). Сказка эта – о деревянном человечке, Пиноккио. На русском он стал Буратино. Я не знакома со сказкой в итальянском варианте, но в русском голодный Буратино сидит в каморке папы Карло, смотрит на нарисованный на холсте очаг с готовящейся едой, думает, что очаг настоящий, и, стремясь приблизиться к еде, протыкает холст с картинкой носом.

Так и со свободой слова в России сегодня.

Вроде бы все есть – и мы можем говорить то, что думаем, и даже печатать то, что говорим, но наш острый нос постоянно протыкает декорацию свободы слова, натыкаясь на несвободу.

Отвечая 3,5 часа на вопросы целого собрания журналистов в 2007 году, президент Путин ответил на вопрос о свободе слова и свободе печати так: в стране существует несколько сотен периодических изданий, независимых от государства.

Он, конечно, слукавил.

Показателем свободы слова в стране является смертность журналистов. По этому счету Россия стоит впереди США, всех европейских и многих азиатских стран. Прибавлю печальный факт, что ни одна гибель журналиста не расследована окончательно, преступники (и, главное, заказчики убийств) не найдены. Годами длятся расследования убийств телеведущего Влада Листьева, журналистов, Пола Хлебникова из российского «Forbes», Юрия Щекочихина и Анны Политковской («Новая газета»). Щекочихин расследовал преступления и хищения в армии, Политковская – в Чечне.

Россия была – и все еще остается – логоцентричной страной. И свобода слова – первое, с чего начинается свобода в принципе. Перефразируя библейское «В начале было слово, и слово было Бог», можно сказать, что для России «В начале было слово, и это слово – свобода».

Однако свобода слова в России остается тем горизонтом, который удаляется по мере приближения к нему.

Футурист, «поэт для поэтов», как его определил Владимир Маяковский, Велемир Хлебников написал после революции: «Свобода приходит нагая, / бросая на сердце цветы…». Этот поэтический образ может быть проинтерпретирован двояко.

1. Свобода появляется голая, шокируя своим откровенным видом обывателей. Она неблагопристойна, она нарушает табу и отменяет правила.

2. Свобода появляется беззащитной. Она прекрасна – отсюда эта деталь: «бросая на сердце цветы». И она сама нуждается в защите.

В России свобода слова была под запретом в течение всех 75 лет большевистского правления. Сразу после революции, 10 ноября 1917 года немедленно была введена военная цензура. Через год она стала государственной, спустя несколько лет – предварительной. Свободно напечатать, опубликовать свое слово было невозможно, а устно произнесенное независимое мнение, анекдот или стихотворение (Осип Мандельштам) каралось концентрационным лагерем. Появились такие явления, как тамиздат и самиздат. Но свобода слова зрела под спудом – ив каждый момент, когда в тоталитарном (при Сталине) или сменившем его авторитарном режиме наступали послабления, правдивое, честное слово прорывалось. И для этого прорыва всегда была востребована литература.