Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Надо быть Чеховым, чтобы скучную историю, обыкновенную жизнь обыкновенного профессора сделать необыкновенно интересной. Надо быть Набоковым, чтобы заразить мирового читателя переживанием «заурядности» профессора Пнина. Сегодня авторы, ощущая то ли свою литературную недостаточность, то ли пустоту вакансии героя, норовят прицепить свой скромный дар к культовой фигуре. Чтобы написать книжку для ЖЗЛ? Бросьте. Чтобы увеличить свой литературный капитал за счет более чем весомого капитала «звездного» писателя – желательно с судьбой, в которой присутствует Сталин и происходит драматическая смена жен и любовниц. И, собственно, не так уж необходимо заниматься тем, чем писатель, о котором пишется книга, по-настоящему важен – прозой или стихами. Без исторического контекста тоже легко можно обойтись. Потребитель все равно пролистает эти страницы, как школьник философские рассуждения в «Войне и мире». А если контекст все же понадобится – рецепт давно известен: пойти в газетный зал (см. биографию Л. Леонова, которая одновременно печатается сразу в двух толстых журналах).

Я утрирую, но сегодня, во времена разгулявшихся хвастунишек, всякий желает прирастить свой символический капитал чужим. Причем не только «снизу вверх», но и «сверху вниз». Так эффект, пожалуй, даже посильней. Если потоптать как следует, то можно заполучить побольше капитала от того, кого топчешь, – как бы встать вместо него на его же постамент, сбросив памятник. Кто агрессивнее, тот и победитель. По этому принципу, в частности, выстроены книжки Т. Катаевой, которую усиленно раскручивают вроде бы вполне адекватные СМИ. Выпуск «известинского» приложения «Неделя». Вопрос: почему вы такую гадость написали? Ответ: а потому что. Интервью на полосу, да еще и с невнятным комментарием. Это надо «на правах рекламы» печатать.

Превращение героя в антигероя льстит тому самому «маленькому человеку», который никак не выйдет в настоящие герои нашей словесности.

А какой здесь таится сюжет! Ведь первый из «маленьких» у Достоевского, Макар Девушкин, мало того что ходит в литкружок Ратазяева – он анализирует и ниспровергает гоголевскую «Шинель».

Собственно говоря, как Достоевский самого Гоголя – в Опискине.

Но для этого надо быть Достоевским.

Упущенные возможности

Успех книги, то есть книжный рейтинг по-нашему, определяется уровнем ее продаваемости ( лидер продаж ).

Словосочетание рейтинг лучших удивляет.

И самое впечатляющее – в рейтинг ста лучших книг из истории мировой литературы (журнал Newsweek ), особенно в первую двадцатку, попала действительно высокая литературная культура.

Открывает список списков «Война и мир» – для западного читателя книга изысканная; эстетически, эпически, философски, исторически, всячески нагруженная. Впрочем, и для русского тоже. Если читать ее, не пролистывая страниц. Недаром один из лучших московских учителей-словесников Лев Иосифович Соболев при отборе учеников в старшие классы проводит строжайшее собеседование, по сути экзамен, именно по «Войне и миру».

«Улисс» – на третьем месте (забавно, что его прародитель Гомер – на восьмом). «Шум и ярость» – на пятом. «На маяк» Вирджинии Вульф занял седьмое.

Это внушает надежду на человечество.

Но не всякий называющий себя русским писателем может похвалиться тем, что он одолел или хотя бы держал в руках эти книги.

Считается хорошим тоном сочинять как бог на душу положит, по жизни. По своему опыту.

Это был и остается типа реализм – и не потому, что реализм лучше, а потому, что писать так проще; литературная задача снимается, почти как у Мольера.

Впрочем, до сих пор реализм понимается и как литература высшего сорта. И если, условно говоря, писатель работает в сюрреалистической манере, у него нет шансов быть оцененным по достоинству, то есть «выше» передвижника.

Дремучее наше дело никаких сравнений ни с современной музыкой, ни с ИЗО не выдерживает. Мне не совсем понятно, когда художественный стиль и метод современной литературы определяются как «познание и выражение истины», «поиск истины», «важность и значительность человеческого существования» [51] : здесь скорее расположены целевые поля религии, философии, да и науки тоже. Где же здесь словесность? Слово «игра» вообще наводит на критика ужас; а, собственно говоря, почему?

В лучшем случае, писатель «в курсе». В худшем – изобретает велосипед. И после этого писатели хотят, чтобы их переводили, издавали и покупали за рубежом. И страшно обижаются, если этого не происходит.