Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Спуск с исследовательских высот к полуглянцевой («Ахматовой без глянца») и глянцевой беллетризации отличается весьма характерными мелодраматизацией, романтизацией, пафосностью. И – безвкусицей, особенно режущей слух в повествовании о поэте с абсолютным вкусом. «Вот только что взлетевшая на гребень волны, игривая и бурлящая, – и уже оседающая кружевом на песке, покорно и бездвижно» – так нынче пишут и о Цветаевой, и об Ахматовой.

Сам поэт – культурный герой. Полубог в наших эклектических национальных святцах. Именно отсюда идет особый «культ» того или иного поэта, от Пушкина или Есенина до Ахматовой. Отсюда и гадкое нынешнее стремление все развенчать, втоптать в грязь, смердяковщина. Да, никто не хочет даже упоминать Катаеву с жиреющей на глазах «АнтиАхматовой», но ведь до нее был Жолковский – и много чего «позволил». Признаюсь, в преддверии ахматовского юбилея я боялась еще вот чего: бренд Ахматова никому не принадлежит и в отсутствие собственника может быть захвачен (и захватан) любыми руками. К примеру, выпустят горький шоколад «Ахматова», с ее черным по золоту профилем, духи «Анна всея Руси», ожерелье, шарф, кресло «Ахматова». Вал изданий и переизданий с тиражируемыми ошибками свидетельствует об отсутствии догляда. Академического же издания нет и пока не предвидится.

Этот книгоиздательский вал никак не корреспондирует с национально-государственным отношением к культурному герою. Так, в юбилей Гоголя – 200 лет! – не было проведено даже торжественного вечера того масштаба, которого столь крупная дата заслуживает. Замечательно, что первым лауреатом премии Гоголя стал Юрий Манн – но в Риме. А что в Москве? В Москве культурные герои – и их персонажи – востребованы как однодневно-политические символы («Тарас Бульба»).

В ходе работы «круглого стола» в Музее Ахматовой была затронута именно эта тема: тема государственного пантеона, условно говоря. Были помянуты и 1937-й, и 1949-й – с их государственными юбилеями Пушкина. Константин Азадовский, напомнивший об этих государственных действах, призвал привлечь государство к решению проблем и реальной помощи «юбилярам».

Да, нефть и газ – ресурсы исчерпаемые, а культура – неисчерпаемый капитал. Только уж лучше пошлость романизированных биографий и книжных обложек, лучше фантики и конфетки, духи и ожерелья, чем огосударствление поэта, как в 1937-м или в 1949-м.

Роман Тименчик на извечный русский вопрос о том, что же делать в создавшейся юбилейно-неюбилейной ситуации, ответил: всем оставаться на своих местах. Специалистам – продолжать свои исследования; научным редакторам – готовить выверенные издания; литературным критикам – стоять на страже вкуса, готовить общественное мнение, атмосферу, среду. Отторгающую или, напротив, поддерживающую. Репутационную среду.

Боюсь, что дело не в среде: среда-то есть, в чем убеждают и собрания, подобные случившемуся. Но мнение среды плохо или совсем не распространяется, вот в чем проблема. Среда становится все уже, все изолированней от публики, которая если и раскупает, то Ахматову лубочную. Впрочем, есть чему удивляться, если в «национальной» газете «Известия» супчик из Ахматовой (выпуск в день рождения А. А.) сварил К. Кедров, щедро присыпав его специфическими специями: единственное, что процитировано в юбилейной статье, это стихи, славящие Сталина. Которые сама А. А. заклеивала при дарении книги.

Однако не все так плохо. Пусть будет и глянцевая, и антиглянцевая Ахматова; пусть будут фильмы, удачные и малоудачные; пусть будет Светлана Крючкова с великолепным чтением стихов, за что ей простится участие в фильме «Луна в зените»; пусть будет три памятника в одном городе. А есть и подарок – кроме обширнейшего тома, подготовленного Н. И. Крайневой, еще и белая тетрадь «Пушкин. Ахматова. Феничев» с послесловием Аркадия Ипполитова, готовившего «Фонтанную» выставку. Короче: приходит призрак А. А.; но «древний рефлекс с эффектом парализующего страха <…> тут не сработал».

Все лучше, чем 1937-й с Пушкиным.

Или – Пушкин в 1937-м.

Литература и фальсификация

Принятие закона, направленного против «фальсификации отечественной истории», создание соответствующей (конечно же, высокой и ответственной) комиссии, которая должна при всей строгости блюсти соответствие, отстреливая имена фальсификаторов, открывает для современной русской словесности запасной, но десятилетиями проверенный путь. Жива еще память об уголовной статье, преследовавшей «клеветнические измышления». От них, этих «измышлений», за которые полагался серьезный срок, до обвинений в фальсификации не столь уж длинна дорога. Что предпринимала словесность? Огибала препятствия, прекрасно владея эзоповой речью. Конечно, была она отчасти рабская, то есть рабством обусловленная, но освобождала сознание читателя, вступающего в договор с писателем, и вела к расцвету метафорики (см. эссе Иосифа Бродского и диссертацию Льва Лосева, ставшую книгой).