Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Итак, модная тенденция – игра на повышение советских писателей в широком ассортименте, от Федина и Панферова до «мобилизатора» Николая Шпанова, – присутствует сегодня в общем литературном пространстве одновременно с игрой на понижение русских писателей советского времени.

Впрочем, если эпигонов, графоманов и пустозвонов повысить, а писателей настоящих – снисходительно понизить, определится уровень симпатичной посредственности, на котором можно легко разместить кого заблагорассудится.

Включая самих себя.

Безапелляционная уверенность в собственной гениальности – вещь для литератора небесполезная, однако неуверенность продуктивнее, как смурное настроение для интеллектуальной работы продуктивнее отличного расположения духа в солнечную погоду. Я только что вернулась с Лондонской книжной ярмарки, в которой благодаря Academia Rossica прописалась Русская литературная неделя. Среди прозаиков там был представлен и Александр Терехов с только что выпущенным издательством романом «Каменный мост» (в представленном списке «Большой книги» он фигурировал еще анонимно, как рукопись). Терехов сочинял роман понемногу, двенадцать лет, судя по датам 1997–2008, которые выглядят обозначением рождения и смерти на памятной плите. Не просто долго, а очень долго. Читатели о Терехове, надеюсь, вспомнят, вспомнят о «Крысобое», вспомнят о «Бабаеве». Хотя вообще-то такими промежутками Терехов рискует утратить свою потенциальную аудиторию. Ведь получается так: «попасть», а не только «задержаться» или тем более «остаться» ему надо фактически каждый раз заново.

Погоды в Лондоне стояли прекрасные, расцвели магнолии, каштаны, черемуха; напрягать мозг совершенно не хотелось. Тем не менее книгу Терехова я, по настоятельной рекомендации редактора Елены Шубиной, с собой взяла. И даже в перерывах между выступлениями – от Михаила Шишкина до Умберто Эко – читала. До конца пока не дошла, каюсь, поэтому я не об этой книге, обложка которой, и герои, и сюжет прямо отсылают к «Дому на набережной». Да, большая книга, раз в шесть больше трифоновской. Но, открыв повесть Трифонова, закрыть ее, не дочитав до конца, было невозможно.

Как же это устроено? Как вообще появляются на свет такие тексты? И уходят ли они от нас? И кто в этом сиротстве виноват, если не мы сами, так стремящиеся «попасть, задержаться, остаться», что готовы для этого вытоптать доставшуюся в наследство литературную территорию?

Потрендим?

Когда президент Медведев поздравляет советского писателя Бондарева с юбилеем («Выдающийся прозаик, публицист и общественный деятель, Вы являетесь признанным классиком современной отечественной литературы»), это не удивляет: эстетическая ответственность не вменяется президентам в должностные обязанности. В отличие от литераторов. Поэтому когда Захар Прилепин квалифицирует автора романов «Берег», «Игра» и пр. как «фигуру мировой литературы» и пишет, что «это чистый, крепкий, мужественный писатель, и как писатель военный он просто недосягаем» («Газета», 16.03.09), то вопрос об эстетической совести писателя все-таки возникает. А когда генералу советской прозы посвящает целиком восторженную колонку в прогрессивном The New Times пламенная демократка Новодворская, то можно поинтересоваться насчет не только эстетических критериев: мрачная роль юбиляра в создании печально знаменитого «Слова к народу» хорошо известна. О чем у Валерии Ильиничны ни слова, хотя, хваля Бондарева, она использует его идеологически – противопоставляя «идеям» Сергея Шойгу. Но дело не в идеологии – дело в эстетической дремучести, когда «толстовско-шолоховское» (характеристика, данная Бондареву Прилепиным) современный литератор не в силах отличить от эпигонского.

Поэтому столь насущным (хочется написать «носущным») стало появление новой литературной премии «НОС». Премии, в которой для псевдо– и врио-писателей, для эпигонства и вторсырья места, я так надеюсь, изначально не предназначены. Главное в новой премиальной идее, как я понимаю, – прозрачность принятия решений в живой дискуссии с интеллектуальным, в том числе литературным, сообществом.

Идея премии, учрежденной Фондом Михаила Прохорова, представляется мне одновременно игровой и серьезной. Хорошо придуманной. Остроумной. А когда устроительница премии Ирина Прохорова вышла на сцену театрального центра Вс. Мейерхольда, нацепив бумажный белый нос, собравшаяся литературная и окололитературная публика совсем развеселилась. Изобилие – тут и «новая словесность», и «новые смыслы», и «новая социальность». Правда, социальность, даже новая, вряд ли реализуется в новой, не будем употреблять модного словечка «инновационной», словесности, – но на этот вопрос, как и на возникающие другие, ответит первое же обсуждение жюри, в котором литераторы на вторых ролях.