Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Главным качеством действа была его гламурность (как-то сбоку дополненная службой патриарха перед новоявленным главой государства в кремлевском соборе). Гламурность, стомильонно оттиражированная ТВ-картинкой. Операторы начиняли кадр золотом сколько могли. А в «знаках и символах» – оттянулись; я бы отметила картинку двух медальных профилей, начеканенных один на другом.

Присягу много лучше было бы дать на площади, не тасуя представителей безликой бюрократии. Но вот президенты, опять оба и сразу, стоят на подиуме перед своей публикой (какая уж есть), произносят по очереди подобающие моменту речи, все происходит в хорошем темпе, церемония близится к концу. В завершение грянул гимн, запел невидимый хор. Пел он очень старательно, к хору претензий нет: поют, что дают. Вопрос к элите: никто не запел. Ни у одного не дрогнули лицевые натренированные мускулы (хоть бы губа пошевелилась)… Молчали пиджаки, молчали редкие среди пиджаков розовогрудые платья. Молчали президенты – и тот, что слева, и тот, что справа. Так и простояли, – пока исполнители исполняли.

И я поняла, что двое в темных костюмах тоже терпеливо исполняли – то, что им было расписано: куда ступать и когда идти.

И только про гимн им никто не сказал, что его следует петь.

В результате гимн в очередной раз был исполнен как концертный номер.

По этому же принципу, принципу концерта, прошел и военный парад 9 мая на Красной площади: комментаторы настойчиво обращали внимание на новую форму каждого рода войск, на цвета и конфигурации головных уборов. Перед всем миром возили «фавориты», «тополи»; как объяснили комментаторы, «дозаправлялись» в воздухе над Москвой бомбардировщики: двадцатиметровая резиновая кишка болталась в воздухе и портила картинку. Некстати вспомнился Бродский: «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик». Военно-цирковое представление завершилось разводом полутысячного военного оркестра. Это был балет, а не день окончания войны, унесшей более двадцати миллионов жертв.

Государственные ритуалы – что 7 мая, что 9-го – все более превращаются в зрелища, в культурные «мероприятия». Реальное содержание событий заменил концерт. В этом смысле все совпадает с исполнением песен военного времени современными поп-певцами: для составителей и режиссеров кремлевской сборной солянки все едино: реальная это песня или шлягер из позднейшего кинофильма. Да и ряженые исполнители сколь ни стараются, не могут спрятать свои рефлекторные подергивания, а вольные позы, демонстрируемые Машей Распутиной, намекают на совсем иные смыслы, чем те, что таятся в «знаках и символах» песен Великой Отечественной.

Хочу быть правильно понятой: принадлежа к поколению «детей 1945 года», благодаря этим песням я возвращаюсь к молодым еще родителям, к памяти о фронтовиках. Но только в случае, если исполнение звучит аутентично. А в случае с «Распутиной и другими» меня настигает не только эмоциональный ступор (как и у изумленных столь необъятно эластичными трактовками старичков, с сочувствием наблюдаемых мною среди публики), но и прямая оскорбленность. А дети? Дети в буденновках с удовольствием поют: «Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка» и размахивают при этом красными флагами. Печальный Евтушенко прочел стихи о том, как и куда пропали «комиссары в пыльных шлемах» – эти строки наши патриоты язвительно поминали Булату Окуджаве. Так господа или все-таки товарищи; гражданская война – хорошо или плохо; хороша ли страна Болгария для России сегодня, когда они, природные славяне, уже в НАТО, – а Грузия, туда стремящаяся, однозначно нехороша… Все эти вопросы остаются без ответа. Концертное исполнение нашей истории (и современности) показывает (в своих знаках и символах), что страна, разделенная на зрителей и исполнителей, еще ничего до конца не отрефлектировала и пребывает в состоянии культурно-исторической раздвоенности. И пока это состояние будет продолжаться, никто, кроме хора исполнителей, гимна не споет. Чтобы от души и сердца, сердца, а не по обязанности и за отдельный концертный гонорар. Народ безмолвствует. Или покидает свой город.

Трудности перевода

Будучи в Грузии осенью 33-го, Пастернак писал жене о своих друзьях, поэтах Паоло Яшвили и Тициане Табидзе: «Я бы тут преуспел, если бы от них отказался. Тем живее будет моя верность им».