Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Грузинские стихи стали его стихами. «Не я пишу стихи – они, как повесть, пишут / Меня и жизни ход сопровождает их…» А вот еще, любимые строки Юрия Трифонова: «Если мужества в книгах не будет, / Если искренность слёз не зажжет – / Всех на свете потомство забудет / И мацонщиков нам предпочтет». Помню, как на одном из грузинских литературных семинаров (на Пицунде? или это было в Гаграх?) все вместе – и грузинские критики, и осетинский литературовед из Цхинвали, и московские переводчики – искали эквивалент строкам Галактиона Табидзе и Отара Чиладзе; не только смыслу, но и музыке; сравнивали звучания. Не худшая часть жизни осталась там, на берегу Черного моря, в грузинской Абхазии и абхазской Грузии, на берегах Куры, в Тбилиси, в квартирах Чабуа Амирэджиби и Отара Нодия, в спорах и разговорах, в просмотрах и в рассказах – под шум волн о гальку – о невероятном сюжете новой работы Тенгиза Абуладзе; в чтении подстрочников, в составлении книг. В прогулках вдоль моря и неспешных беседах с Владимиром Лакшиным, Олегом Чухонцевым, Алексеем Гогуа. Без Кавказа жизнь была бы короче на книгу «Смех против страха: Фазиль Искандер», которую я писала на Пицунде с видом на солнце, садящееся в море, с запахом самшита и реликтовой сосны, и которая еще успела выйти в 1990-м тиражом 35 тысяч экземпляров (представим, какие тиражи были тогда у прозы самого Искандера). И – на книгу «Защита будущего: Кавказ в поисках мира», она появилась в 2000-м на трех языках – русском, английском и немецком. Там я собрала эссе, размышления, дневники и интервью двадцати пяти авторов почти всех регионов Кавказа (Грант Матевосян и Анар, Георгий Нижарадзе и Заза Абинанидзе, Мамед Исмаил и Алексей Гогуа – восток и запад, север и юг, горы и долины), либо связанных жизнью и работой с темой Кавказа (Яков Гордин, Валерий Тишков, Жорж Нива). Инициатива была совместная с главой миссии ООН в Тбилиси. Хайди Тальявини – международный дипломат, посол Швейцарии, эксперт по Кавказу (до ООН работала в составе миссии ОБСЕ в Чечне). Выпустила фотоальбом: снимала Грозный, только безлюдные улицы, пустые площади, деревья, разоренный музей. Ни одного человека. Никаких танков и трупов, – только покинутые людьми пространства. До Чечни Хайди Тальявини работала в Сараево. Была собрана и выпущена ОБСЕ аналогичная книга о войне на Балканах, написанная самими деятелями культуры изнутри «югославского взрыва» с надеждой на преодоление посеянной вражды.

Такую же концепцию мы искали и для «кавказской» книги. Потому что уже были – и Нагорный Карабах, и Сумгаит, и Баку.

Но кто прочитал эту книгу? И кто из политиков и так называемых политологов, людей с перекошенными от постоянного вранья глазами, не мнит себя экспертом по ситуации? Да что там – нашу книгу. Кто (пере)читал «Хаджи-Мурат» Толстого, поэмы Пушкина, Лермонтова; кто вообще сегодня понимает, как много значит для России грузинская культура – абсолютно неотъемлемая часть нашей?

В европейском мире было много рецензий; книга востребована и прочитана, – ведь сама множественность, полифоничность мнений и размышлений, аналитичность книги дает читателю объемный взгляд на вещи, – и немедленно включена в образовательные университетские списки; потребовались допечатки и так немаленького тиража.

В России последовала тишина, только в «Известиях» было помещено скромное интервью с госпожой Тальявини.

Всем все равно.

Несколько не по себе делается только тогда, когда шарахнет.

Шарахнуло.

Что предложили писатели, деятели культуры? Приняли обращение, как в старосоветские времена, написанное теми же штампами и стереотипами: «люди мира, люди доброй воли» прочитали в тексте, подписанном в том числе и президентом Русского ПЕН-центра, и про «личину демократии» («демократия», разумеется, в кавычках, и это не о России, а о США), и про «глубокую озабоченность», и про «политические авантюры США по всему миру», и про «вероломное нападение», «коварную политику», и даже про «значительную часть грузинского народа», разумеется, «одурманенную». И, разумеется, ни слова критики (только «одобрямс») в сторону российской власти. В общем, «как мать говорю и как женщина – требую их к ответу». Политологи радостно возбудились, порозовели, стали демонстрировать несуществующие мускулы, обрадовались востребованности, а то ведь при некотором летнем послевыборном затишье побаивались именно что невостребованности своей: а вдруг прекраснодушные предположения о новой «оттепели» подтвердятся и они окажутся не у дел?

Теперь «все в порядке, Ворошилов на лошадке», и еще два новых факультета открываются в МГУ – политологии и телевидения (назвать бы их правильнее – «пропаганды» и «агитации»). И политологи, почувствовав себя если не университетскими профессорами, то уж точно трибунами, бегут позади бронемашин и уже заявляют о необходимости срочно интернировать либеральных публицистов.