Русский Мисопогон. Петр I, брадобритие и десять миллионов «московитов»

«Распопа» Григорий Иванов на допросе в общем подтвердил показание Талицкого, но несколько иначе передал содержание их беседы:

Гришка де Талицкой к нему приходил и доску грушевую неназнамененую и лист приносил, и он де ему в то число отказал для того, что та доска без знамени, резать невозможно. И тот де Гришка ему говорил: «ныне де Время Последнее». И стал ему, роспопе, о Последнем Веце и о Антихристе сказывать от Евангелия, и от пророческих, и от бытейских книг, и приводом называл Антихристом государя, а именем не выговаривал. А он де, роспоп, тому, Гришке, о том, чтоб он те тетрати к нему принес почесть, «однако де будет у меня человек тех тетратей слушать», – не говаривал[588].

Из этих показаний следует, что Талицкий и его беседа произвели на «распопу» Григория Иванова сильное впечатление. При следующей встрече, когда Талицкий принес доски с намеченным на них текстом, а также захватил и тетради со своими эсхатологическими сочинениями, в доме «распопы» устроили вечер чтения, а затем обсуждение. В доме собрались какие-то посадские (в справке о деле, к сожалению, об этом нет никаких подробностей), а сам Талицкий привел с собой послушать чтение и диспут подключника Хлебного дворца Пашку Филиппова. После чтения «распопа» Григорий Иванов возражал Талицкому: «Почему ты о Последнем Веце ведаешь? Писано де, что ни Сын, ни ангели о Последнем Дни не ведают». Что на это отвечал книгописец, в справке не указано. Но нет никаких сомнений в том, что Талицкий имел ответы на все эти возражения (как мы помним, он мог вести дискуссию даже с получившим европейское университетское образование ученым богословом Стефаном Яворским[589]), и его возражения произвели на всех слушающих должное впечатление. Во всяком случае, «распопа» Григорий резать доски не отказался, а тетради Талицкого бережно сохранил у себя и даже не поспешил от них избавиться, когда книгописца искали по всей Москве[590].

Из дела следует, что Талицкий успел лишь получить от «распопы» Григория Иванова печатные формы на грушевых досках, но ничего напечатать так и не успел. О том, где намеревался Талицкий распространять свои листовки, в деле обнаруживается противоречивая информация. «И как де я с Москвы скроюсь, и на Москве де будет великое сметение» – так Талицкий описывал свои планы священнику одного из приделов Покровского собора на Красной площади отцу Андрею[591]. Из этого следует, что он намеревался распространять свои листовки именно в Москве, рассчитывая на то, что они непременно вызовут бунт. Талицкий, несомненно, хорошо помнил события 1682 г. (ведь ему тогда было двадцать семь лет) и понимал, что разъяренная толпа способна на многое. Но этому сценарию противоречит то, что Талицкий сам рассказал о своих намерениях в «Покаянном исповедании». После изготовления листовок он якобы намеревался покинуть столицу с тем, чтобы распространять листовки по дорогам: «Да сие мысля, егда управяся, пошед с Москвы, что будет напечатано хотех пометать на путех, чтоб человецы знали, что той Антихрист». Но заметим, что в «Покаянном исповедании» Талицкий не остался верен той версии, которой держался во время следствия. Действительно, из «Покаянного исповедания» следует, что его главной целью был не бунт, а простое информирование людей о том, что Петр – это и есть Антихрист, чтобы его единоверцы «неведением не пришли в вечное мучение». Возможно, именно поэтому Талицкий подчеркнул, что намеревался распространять листовки не в Москве (так как их распространение в столице грозило беспорядками).

Дело Талицкого началось 28 июня 1700 г. Накануне поздно вечером[592] в Преображенское явился «великого государя певчий дьяк» Федор Казанец и поведал о том, что его сестра Фекла вместе с мужем, подьячим Патриаршего разрядного приказа Афанасием Дунаевым, снимают покои на Кисловке (в районе современного Большого Кисловского переулка) у книгописца Григория Талицкого. И они слышали от него «про государя всякие непристойныя слова, чево и слышать невозможно»; кроме того, они узнали, что их хозяин «режет неведома какие доски, а вырезав, хочет печатать тетрати, а напечатав, бросать в народ»[593].