Сад сходящихся троп, или Спутники Иерофании. Вторая связка философических очерков, эссе и новелл

Известно, что по отцу Мария Кодама происходила из древнего самурайского семейства (родовое имя или мёдзи Кодама 児 玉氏), идущего от Тойвы Кодамы, жившего в XI столетии. Уж очень это родовое наименование созвучно с древнееврейским словом «кадим» (восточный ветер; также «кадима» ה מָ י דִ קָ — направление на восток, к востоку; отсюда имя Кадма, сына финикийского царя Агенора и героя древнегреческой мифологии, основателя Фив в Беотии; а от Кадма по распространенной версии происходит и древнегреческое слово Академия, ныне вошедшее во многие языки, поскольку знание отождествлялось с Востоком). Все представители рода Кодама (с младшими ответвлениями Микумо и Нива) являлись потомками Фудзивар Хоккэ, фактических правителей Японии в VIII столетии по праву императорских регентов, и его основателя Фудзивара-но-Фусасаки. Это наиболее древняя и высокородная аристократия Страны восходящего солнца или, как мы выяснили, Кадимы.

Хорхе Луис Борхес, Мария Кодама в Японии

Со своей стороны, Хорхе Луис Борхес, особо не вдававшийся в генеалогические подробности, был убежден, что его фамилия со стороны матери Асеведо, которую он иногда прибавлял к своей отцовской, имела португальско-еврейское происхождение. Действительно родовое наименование Асеведо мы находим в перечне сефардских фамилий, составленных специалистом в области еврейской генеалогии Гарри Штейном, умершим в 2015 году. Стало быть, мать Хорхе Луиса Борхеса Леонор Асеведо принадлежала к семейству так называемых новых христиан, конверсос, иудеев, обращенных в христианство во время Реконкисты и сразу после нее (из «новых христиан» происходили великие римско-католические святые Иоанн Креста и Тереза Авильская, а также выдающийся схоласт и иезуит Франсиско Суарес). Отсюда начинаешь понимать, почему столь тонко и по-родственному Борхес воспринимал дальневосточную литературу, китайскую и японскую: в эстетическом плане он обнаруживал сопричастность с этой цивилизацией, куда большую, нежели с Индией или миром ислама, интересовавшего его лишь в отношении «Тысячи и одной ночи» и некоторых практик суфийских орденов (рассказ «Заир»). И вот что поразительно: к взвешенной умеренной и в целом хладнокровной культуре дальневосточной китайско-японской цивилизации аргентинский классик из «новых христиан» питал поистине нежные и теплые чувства, как нам представляется, на глубоком и даже инстинктивном уровне, когда раскрываются бездны коллективного бессознательного, о чем и свидетельствует рассказ «Сад расходящихся тропок», написанный в разгар Второй Мировой войны, когда одни потомки халдеев, японцы, яростно убивали других потомков халдеев, китайцев, а в Европе уничтожались евреи.

Парадоксальность человеческой истории заключается в том, что когда исчезает с политической карты мира некое сильное и древнее государство, то оно продолжает жить в личностях и в крови некогда государствообразующего народа, а затем уже спустя столетия и даже тысячелетия возрождается вновь, чему пример Иран в разных своих обличиях от зороастрийского до шахского и шиитского исламского, ну и, разумеется, как феникс восставший из пепла Холокоста Израиль. В этой связи Китай и Японию вместе с доктором Католического Лувенского университета Террьеном де Лакупери мы вправе рассматривать в качестве реинкарнации древней Халдейской державы, Вавилонского и Нововавилонского царств. Последнее стало возможным потому, что эта держава никогда и не умирала, а тихо уходила на уровень родов и семей, ее сохранявших под спудом чужого владычества. Проходили столетия и вроде бы ничего не менялось, но она тихо существовала в семьях своих носителей: так было на Руси под татарским игом, в еврейских гетто средневековья в раздираемом на части Китае во время Опиумных войн. Пробужденным инстинктом той же самой древней государственности можно объяснить, на первый взгляд, во всем мезальянс Хорхе Луиса Борхеса с Марией Кодамой: разница в возрасте, аристократка и представитель третьего сословия и пр. На самом деле перед нами образчик, как нашли друг друга два индивида, если угодно, два атома дремлющей в них на генетическом уровне и в тысячелетиях утраченной общей для двух родов державы, вдруг воскресшей на уровне двух человеческих половинок, что никак нельзя объяснить ни физиологией, ни тем более разрушающим зловерием современного западного гендера. Вот уж воистину, как призрачность, так и проступающая через нее явь этой государственности прекрасно описаны в импрессионистской песне Булата Окуджавы «Батальное полотно»: