Сад сходящихся троп, или Спутники Иерофании. Вторая связка философических очерков, эссе и новелл

Собственно, Исаак Ньютон разделял определение Божества герметических философов, данное в «Асклепии», одном из трактатов Герметического корпуса, приписываемом древнеегипетскому богу Тоту или Гермесу Трисмегисту, которое обнаружил в конце XII столетия французский теолог Аланус де Инсулис (он же Алан Лилльский) и гласящее: «Бог есть умопостигаемая сфера, центр коей находится везде, а окружность нигде». Разумеется, для Ньютона здесь речь идет совершенно об определенной божественной и неделимой Монаде, символически представляемой им в виде мирового яблока или яйца. Ее Исаак Ньютон мыслил абстрактно, но не в антропоморфном плане. Здесь гениальный британец не оригинален, но выступает последователем Бенедикта Спинозы (1632–1677), иудея, через аристотелизм уклонившегося в пантеизм. Правда, теология Ньютона избегает рационалистических крайностей автора «Богословско-политического трактата», заклейменного как атеиста, но вовлеченность в пантеизм у обоих современников по сути одна и та же. Впрочем, Ньютон абстрактно ограничивает пространство своего пантеизма мировым яблоком, все же предполагающим существование личного и отличного Бога, тогда как у Спинозы это пантеизм бесконечного безличного существа и некоего подобия «волшебной материи», концепцию которой разрабатывал впоследствии иезуит Тейяр де Шарден. Стало быть, у Исаака Ньютона остается место для Сердца Бога, которое есть средоточие Всеединого или Абсолют, ведь отграничивает Божественную Монаду предустановленная и бесконечная в вечности окружность, качественную характеристику которой передает слово «нигде», что соответствует, конечно, библейскому видению о сотворении мира из ничего. В этом смысле миропонимание Ньютона вполне иудео-христианское и даже православное, особенно когда в нем проявляются свойства апофатического (отрицательного) богословия. Но беда в том, что он, признавая последнее, постоянно пытается сделать Божественную Монаду или Абсолют имманентными мирозданию, то есть, образно выражаясь, ухватить и объять своей рукой с циркулем умопостигаемое мировое яблоко, что, разумеется, невозможно. Но принадлежал ли сам циркуль Ньютону или он его старался восхитить у божественного Геометра? Впрочем, излишняя субъективность ученого может сыграть с ним не просто злую шутку, но того хуже — увлечь в заблуждение или сделать незаметным очевидное в теологической формуле, что, разумеется, одно и то же.

Между тем и поныне, счисляя яблоко с Божественной Монадой, этот девственник из англосаксонской глуши предстает перед нами античным героем-триумфатором, равным Юлию Цезарю, Константину Великому, святителям и богословам первенствующей Церкви Христовой, смертным, прославившем и укоренившем в Едином Господе весь наш христианский род. И как тут не вспомнить блестящее стихотворение «Ньютон» замечательного русского поэта Павла Антокольского (1896–1978), которого автору сих строк посчастливилось знать лично совсем в юном возрасте: