Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Этим социальным и политическим переменам содействовали ранние нововведения в каноническом праве, которые заложили основы современного корпоративного права. Каноническое право провозгласило, что руководители или представители корпораций (добровольных объединений) должны были получать одобрение членов, прежде чем предпринимать важные действия. Эта идея превратилась в конституционный принцип, обобщенный в римской максиме «Что касается всех, должно быть рассмотрено и одобрено всеми». Средневековые европейские юристы, однако, пришли к новым принципам, неосознанно переосмыслив то, что им виделось в римском праве. Римская империя, конечно, не считала, что нуждается в одобрении со стороны подданных — эта максима применялась в особых контекстах и конкретных случаях. Однако, будучи пропущенной через призму протозападной психологии, она превратилась в образец здравого смысла, в почти самоочевидную истину. Поскольку юристы, получившие университетское образование, были хорошо знакомы с каноническим правом, этот и другие аспекты церковных установлений стали отправной точкой для последующего развития корпоративного права и конституционной формы правления в Европе и за ее пределами[627].

Дверь к формальным демократическим практикам и идеям распахнулась в период Высокого Средневековья сразу и по социальным, и по психологическим причинам. С социальной точки зрения такие практики, как голосование или поиск консенсуса, не очень хорошо функционируют под сенью мощных институтов, основанных на родстве. Чтобы понять почему, обдумайте эту зарисовку автора афганского происхождения Тамима Ансари:

Я постоянно вспоминаю выборы, проведенные в Афганистане после того, как талибы бежали из страны. Весь народ выбирал делегатов, которые должны были представлять его в общенациональном собрании, организованном США, чтобы сформировать новые демократические власти с парламентом, конституцией, президентом и кабинетом министров. <…> Я встретил человека, который сказал, что проголосовал на выборах. <…> Он выглядел как обычный крестьянин, которых я знал в молодости, в простой длинной рубашке, мешковатых штанах, тюрбане и с бородой, поэтому я попросил его описать процесс голосования — как он проходил на самом деле?

— Ну, господин, — сказал он, — несколько городских пришли с бумагами и стали рассказывать, какие мы должны сделать в них пометки, а мы вежливо слушали, потому что они проделали долгий путь и мы не хотели быть невежливыми, но этим городским и не нужно было говорить нам, кто наш человек. Мы поставили те отметки, которые они хотели, но мы всегда знали, кто будет нас представлять: конечно же, Ага-и-Сайяф.

— А как вы остановились на Сайяфе? — спросил я.

— Остановились? Господин, что вы имеете в виду?! Его семья живет здесь со времен Дост-Мухаммед-хана, если не раньше. <…> Знаете ли вы, что двоюродный брат моего зятя женат на невестке Сайяфа? Он один из нас[628].