Санкт-Петербург. Полная история города

В правилах, которые должны были соблюдаться застройщиками, не говорилось ничего о стилях и архитектурной гармонии. В результате каждый строил то, что считал нужным. В наше время принято сетовать на то, что здания-«новоделы» портят облик городов, но то же самое происходило и сто пятьдесят лет назад. Для коренных петербуржцев, которые вдруг стали меньшинством в своем родном городе, изменения были особенно болезненными, поскольку они привыкли к гармонии архитектурных ансамблей. С деревянным домом, который соседствует каким-нибудь шедевром, примириться легко – понятно же, что долго такое соседство не продлится. А «новоделы» ставились на века…

Классическим примером такого безобразного соседства является доходный дом Басина, стоящий напротив Александринского театра. Этот вычурный «терем» в неорусском стиле разбивает архитектурный ансамбль площади Александринского Театра,[67] сформированный при участии Карла Росси (по проекту которого был выстроен театр). Примечательно, что владелец дома Николай Басин по профессии был архитектором… А посмотришь на дом и подумаешь: «не иначе какой-то купчина строил, из необразованных». Была и другая крайность – чрезмерно экономные домовладельцы строили рядом с красивыми домами унылые серые коробки.

Достоевскому, с одной стороны, не нравились «деревянные, гнилые домишки», выглядевшие «словно куча дров возле мраморного палаццо», а с другой – все эти «новоделы». «А теперь, теперь… право, не знаешь, как и определить теперешнюю нашу архитектуру. Тут какая-то безалаберщина, совершенно, впрочем, соответствующая безалаберности настоящей минуты. Это множество чрезвычайно высоких (первое дело, высоких) домов под жильцов, чрезвычайно, говорят, тонкостенных и скупо выстроенных, с изумительною архитектурою фасадов: тут и Растрелли, тут и позднейшее рококо, дожевские балконы и окна, непременно оль-де-бёфы и непременно пять этажей, и всё это в одном и том же фасаде. «Дожевское-то окно ты мне, братец, поставь неотменно, потому чем я хуже какого-нибудь ихнего голоштанного дожа; ну а пять-то этажей ты мне всё-таки выведи жильцов пускать; окно окном, а этажи чтобы этажами; не могу же я из-за игрушек всего нашего капиталу решиться».[68]

«Петербург за последние пятьдесят лет не тот, чем был прежде, – сетовал Александр Бенуа в статье «Живописный Петербург», написанной в 1902 году к грядущему двухсотлетию Петербурга. – Он как-то повеселел, не к лицу помолодел – и даже начинает теперь мало по малу походить на моветонного франта. Положим, «большие линии» покамест остаются. Нева по-прежнему несёт свои полные воды, по-прежнему уныло высится Петропавловский шпиль, по-прежнему в огромных стеклах Зимнего Дворца отражается блеклая заря белых ночей, по-прежнему тоскливо прекрасна площадь Главного Штаба, по-прежнему лепятся громады Биржи, Академии Наук, Исаакия, Сената, Адмиралтейства – но вокруг всего этого Рима и Вавилона растёт какая-то подозрительная трава с весёленькими цветочками: воздвигаются какие-то огромные дома с «приятными», «роскошными» фасадами, открываются залитые светом магазины, наполненные всякой мишурной дрянью – происходит, словом, что-то неладное, что-то даже прямо неприличное. Несколько лучших сооружений и вовсе исчезли за это время… Ежегодно исчезают целыми десятками прелестные особнячки Александровского и Екатерининского времени, перестраиваются в огромные и роскошные доходные дома или, что еще хуже, только ново отделываются всякой дешевкой, омерзительными лепными «украшениями». Столь же мало пристали Петербургу, как эта европейская, дурного тона косметика, и все попытки сделать Петербург русским – эти некстати среди ампира выросшие луковицы церквей, эти пёстрые, кричащие изразцы, эти… дома с петушками, полотенцами и другими «русскими» деталями. С одной стороны – лакейство перед западом, жалкая погоня за блеском современной парижской культуры, с другой – лакейство перед Москвой, желание порусеть, стать «симпатичнее».

В обиход снова вошло слово «слобода», которым стали называть рабочие поселки на городской окраине, близ заводов. Петербуржцы шутили о слободских жителях: «Из деревни ушёл, а до города не дошёл», намекая не только на пограничное расположение слобод, но и на культурный уровень тамошней публики.

Поэт-сатирик Василий Князев назвал окраинную Большую Охту «городком в табакерке»:

Городок в табакерке, со столицей бок о бок,Сеть коротеньких улиц, бегущих в Неву.Не дома, а собранье картонных коробокНа дворах, приютивших репей и траву.Все игрушечно здесь: и дома, и лавчонки…

«Собранье картонных коробок» было разрушено в годы Великой Отечественной войны. Та Охта, которую мы видим сегодня, создавалась с конца сороковых годов прошлого века.