Санкт-Петербург. Полная история города

30 августа 1918 года поэт-социалист Леонид Каннегиссер застрелил председателя Петроградской ЧК[91] и комиссара внутренних дел Совета народных комиссаров Петроградской трудовой коммуны Моисея Урицкого. «Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он – отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев», – скажет после ареста Каннегиссер. Но давайте оставим мотивы в стороне и присмотримся к биографии Урицкого, в которой, честно признаться, нет ничего выдающегося. С конца XIX века в революционном движении. Ссылка, побег, новая ссылка, эмиграция… До августа 1917 года Урицкий был меньшевиком, к большевикам он примкнул в преддверии октябрьских событий и стал членом Военно-революционного партийного центра, а затем – Петроградского военно-революционного комитета. На посту председателя Петроградской ЧК он ничего знаменательного не совершил, разве что заслужил ненависть обывателей, «для которых он был воплощением большевистского террора».[92] И погиб не героически – был застрелен в коридоре.

Фанни Ефимовна Каплан. 1918 год

Но убийство Урицкого совпало по времени с покушением на Ульянова-Ленина, совершенном 30 августа на заводе Михельсона в Москве, и потому приобрело широкий резонанс. В ответ на эти покушения был объявлен так называемый Красный террор – период массовых внесудебных репрессий над представителями контрреволюционных классов. «Привязать» Урицкого к Дворцовой площади, которую переименовали в его честь, можно только через то, что он был убит в здании, стоявшем на этой площади. «Не по заслугам честь», как говорили в старину. Заодно, кстати говоря, переименовали и Таврический дворец, но название «дворец Урицкого» не прижилось.

С памятниками дело обстояло не лучшим образом: снимали старые, «буржуазные», и устанавливали новые, революционные, зачастую – весьма необычные. «Старики петербуржцы едва ли забыли те причудливо странные бюсты на длинных столбах-постаментах, которые нежданно-негаданно выросли среди городских площадей, – писал Корней Чуковский. – Судя по подписям, эти треугольники и усеченные кубы притязали на то, чтобы изображать Добролюбова, Некрасова, Чернышевского, Жореса, Марата… Вся надежда… на петербургские дожди и туманы. Авось к весне от этих глиняных идолов уже ничего не останется».

В Александро-Невской лавре в 1919 году устроили советский некрополь – Коммунистическую площадку, предназначенную для захоронения видных советско-партийных деятелей и героев нового времени. На могиле одного из первых российских шофёров, Николая Бахвалова, умершего в 1921 году, установлено одно из самых курьезных надгробий Петербурга – пирамидальная конструкция из автомобильных колёс, цепей и шестерней. Безжалостное время наложило свой отпечаток на этот уникальный монумент, но пока ещё его можно увидеть (находится он прямо у входа в Свято-Троицкий собор). Другое надгробие подобного рода можно увидеть на Смоленском лютеранском кладбище – над могилой начальника котельного цеха Невского завода имени Ленина Ивана Звирбуля сооружена символическая котельная установка.

Переименования дали петербуржцам код, позволявший легко отличить своих от чужих, коренных жителей города от приезжих. Если человек спрашивал, можно ли доехать на этом трамвае до Знаменской площади, то он безусловно был местным старожилом. Названия, употребляемые дома, передаются из поколения в поколения, и даже в наше время можно встретить людей, которые называют площадь Восстания «Знаменской».

Дома-коммуны

Старые буржуазные дома не подходили для человека нового типа, точнее – для идеального человека, созданного воображением советских идеологов. У человека нового типа не должно было быть никаких мещанских устремлений, недаром же слова «обыватель» и «мещанин» стали при Советской власти ругательными. Личная жизнь – пережиток прошлого, жизнь нового человека должна проходить в коллективе (так и контролировать проще) и должна быть посвящена заботам о благе общества, а не о своем личном «мещанском» благе.

Коммуны «нового типа» устраивались энтузиастами ещё во второй половине XIX века (о них и Достоевский упоминал), но разве можно строить новую жизнь в старых домах, приспособленных под удовлетворение буржуазных потребностей? Решительно – нет! На смену буржуазным квартирам с индивидуальными кухнями и гостиными должны были прийти гигантские «коммуналки», где своими будут только комнаты, а столовые, гостиные и прочие помещения будут общими. Такое устройство, во-первых, должно было способствовать «товарищескому сближению всех в них живущих», а во-вторых, освободить жильцов дома-коммуны от «мещанских» бытовых забот. Зачем стоять у плиты, если можно питаться в столовой? Зачем возиться со стиркой, если есть прачечные? И так далее…Уединяться в своей комнате можно только для отдыха, а вся активная жизнь должна проходить на людях.