Санкт-Петербург. Полная история города

На улице Рубинштейна, бывшей Троицкой, группа молодых инженеров и писателей, энтузиастов-новаторов, построила на паях дом-коммуну (Рубинштейна, 7), который живший в нем журналист Пётр Сажин прозвал из-за частых протечек «Слезой социализма». Дом-коммуна инженеров и писателей принял жильцов в 1931 году и по сей день остается жилым домом, правда в шестидесятых годах прошлого века в нем произвели перепланировку по стандартному образцу, чтобы у каждой квартиры были собственные санузел и кухня.

Поэтесса Ольга Берггольц, жившая здесь на пятом этаже до 1943 года, вспоминала: «Звукопроницаемость в доме была такой идеальной, что если внизу, на третьем этаже… играли в блошки или читали стихи, у меня на пятом уже было всё слышно вплоть до плохих рифм. Это слишком тесное вынужденное общение друг с другом в невероятно маленьких комнатках-конурках очень раздражало и утомляло». Но при этом Берггольц признавалась: «Мы вселились в наш дом с энтузиазмом… и даже архинепривлекательный внешний вид… с массой высоких крохотных клеток-балкончиков не смущал нас: крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то особой строгостью, соответствующей времени».

Охранники у могилы Моисея Урицкого. Петроград. 1918 год

Другой известной коммуной стал Дом политкаторжан, построенный на углу площади Революции (ныне – снова Троицкой) и Петровской набережной в 1929–1933 годах. Впоследствии его тоже перепланировали. А самым первым домом нового типа стал шестиэтажный дом на углу набережной Фонтанки и Московского проспекта, заселённый в 1926 году…

Счет домам-коммунам мог бы идти на сотни, а то и на тысячи, если бы не специальное постановление ЦК ВКП(б)[93] «О работе по перестройке быта», принятое в мае 1930 года. В этом постановлении говорилось о том, что «попытки отдельных товарищей» одним махом перестроить быт граждан являются «крайне необоснованными, полуфантастическими, а поэтому чрезвычайно вредными» и могут привести к «жестокой дискредитации самой идеи социалистического переустройства быта». Что уже было заложено – достроили, а новых проектов домов-коммун с лета 1930 года не создавали.

Дом-коммуна Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев в Санкт-Петербурге

Ленинградская жизнь в тридцатых годах ХХ века

«Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живётся, работа спорится», – сказал Иосиф Виссарионович Сталин 17 ноября 1935 года, выступая на Первом всесоюзном совещании рабочих и работниц.

Жить действительно стало лучше. 1 января 1935 года снова были отменены карточки и население стало приобретать все товары в открытой торговле. Правда, возможность не гарантировала результата – проблемы со снабжением населения продуктами и товарами были вечной проблемой «планово-приказной» социалистической экономики.

За счёт притока иногородних, численность жителей Ленинграда в начале тридцатых годов достигла показателей 1917 года и продолжала расти. К 1939 году число ленинградцев перевалило за три миллиона двести тысяч человек. Одновременно росли и потребности – люди уже не были готовы довольствоваться только самым необходимым.

О возрождении частного предпринимательства и свободной торговли, то есть – о возрождении НЭПа, не могло быть и речи. Единственное, что могли допустить власти для улучшения снабжения населения, так это мелкие кустарные производства и личные подсобные хозяйства, не более того. В СССР распределение зависело от важности территории и в этом смысле город Ленина стоял на первом месте, наряду с Москвой. Особое внимание уделялось двум главным праздникам – годовщине Октябрьской революции и Первому мая, дню международной солидарности трудящихся. Ленинградцы привыкли запасаться продуктами впрок на полгода в апреле и октябре, когда прилавки баловали относительным изобилием.

В 1932 году колхозникам разрешили продавать в городах «излишки сельскохозяйственной продукции», то есть то, что не сдавалось государству и не съедалось. Власть заботилась не о благосостоянии колхозников, а о улучшении снабжения горожан продуктами питания. Однако при этом не было принято должных мер для благоустройства рынков, на которых до 1932 года торговали только кустари и горожане, желавшие продать что-то из своих вещей. Далеко не все ленинградские рынки (всего их было двадцать три) располагали крытыми помещениями, чайными или столовыми, общежитиями для приезжих. Но при всех этих неудобствах, крестьяне охотно привозили в город свою продукцию, а горожане столь же охотно её покупали (если, конечно, у них имелись на это средства, поскольку рыночные цены были втрое-вчетверо выше магазинных).