Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Ни в интервью Олинку, ни в другом контексте Блейк ни разу не выражал сожаления об агентах, которых он предал, по крайней мере не говорил об этом открыто. Сауэр считает, что после того как Блейк разочаровался сначала в коммунизме, а потом в путинизме, он «стал испытывать еще бóльшие угрызения совести из-за того, какую роль он сыграл как шпион, но и дистанцироваться от нее он уже никак не мог»[970].

Я задал уже все свои вопросы. Слепнущий старичок взял свою трость, поднялся с дивана и вышел в залитый солнцем сад, где я сделал несколько очень неудачных снимков с ним, Идой и его собакой (которую, как оказалось, звали Люша). Пока Блейк довольно позировал, он предавался воспоминаниям и ради Иды перешел на английский язык.

Блейк: Моему сыну [Мише] было два года, когда мы сюда приехали. Сперва мы проводили здесь лето, а потом постепенно стали приезжать и зимой, потому что любим кататься на лыжах по лесу, ну и в итоге перебрались сюда насовсем, а сын живет в нашей московской квартире. Вот как все сложилось, постепенно. Все в жизни происходит постепенно.

Я: Вы говорите по-английски с нидерландским акцентом.

Блейк: Да, так и есть. [Смеется.] Не могу — да и не стану — это отрицать[971].

Однажды его прах развеют в лесу рядом с дачей. Блейк сказал:

Я вам это объясню очень просто: я надеюсь. Я не верю в жизнь после смерти. Когда мы умираем, наступает конец всего, а значит, нет ни ада, ни рая, ни воздаяния, ни кары, ничего нет. Нас уже просто нет. Как трава, как листья, которые осыпаются с деревьев, гниют и просто исчезают… Вот во что я действительно верю[972].

Но наверняка, спросил я, его ждет какая-то жизнь после смерти, ведь он историческая фигура. Блейк ответил: «Я об этом не думаю. Потому что никто не знает, как будет развиваться история и как все сложится. Нет, таких мыслей у меня нет. Меня это не волнует»[973].

Мы закончили. В считаные минуты в саду комары не оставили от меня живого места. Порой летом, заметил Блейк, комаров бывает столько, что приходится укутываться, как зимой. Но сегодня все обошлось, как он сказал. «Может, им не по вкусу моя кровь»[974].

В те выходные по всей Москве шли антипутинские протесты, и, даже не называя имени президента, Блейк предупредил меня, что дорога в аэропорт из-за этого может занять больше времени.

Я спросил, не прислать ли ему из Европы что-то голландское. Он усмехнулся: «И как вы это отправите? Дело довольно непростое»[975]. Но, будь это возможно, вежливо добавил он, он бы обрадовался голландской селедке или сыру. Я сказал, что постараюсь их отправить, и на тот момент искренне намеревался выполнить свое обещание.

Блейк, Ида и Люша вышли во двор за домом помахать мне на прощание. Блейк указал на желтый дом напротив: «Там живут люди из Туркестана, из Бухары».

Это экзотическое название натолкнуло меня на мысль о том районе Роттердама, где Блейк провел свое детство. «Вы проделали большой путь из Шпангена», — сказал я.

Он ухватился за мою руку и сказал по-русски: «До свидания».

«Tot ziens, до встречи», — ответил я по-голландски.

Потом Блейк позвонил Сауэру сказать, что мы очень приятно побеседовали[976]

.

Должен отметить, что и мне так показалось. Полковник Блейк очаровал меня. Я прилетел домой в Париж и рассказал жене об этом любезном, обаятельном, интеллектуальном, непостижимом гражданине мира. А она напомнила, что он, вероятно, убил сорок человек. Похоже, сказала она, он и меня обхитрил. Я задумался — и в итоге не стал отправлять ему селедку.

Послесловие

Почти весь последний год своей жизни Блейк укрывался у себя на даче в теплой шапке и варежках. Россию охватил коронавирус, унося жизни многих последних ветеранов Великой Отечественной войны, правда, статистику смертности от заболевания в стране явно занижали. Блейк и Ида — тоже уже не отличавшаяся крепким здоровьем — жили в изоляции под присмотром СВР, сына Миши и таджикского охранника-чернорабочего.

Несмотря на обстоятельства, Блейк наслаждался старостью, шанса на которую лишил десятки своих жертв. Похоже, бодрость и ясный ум он сохранял до самого конца. «Я чувствую в себе силы, — говорил он своему другу Сауэру в декабре 2019 года. — Повезет — дотяну до ста». Героем (а российские власти изображали его именно так) он себя не считал, но был вполне всем доволен[977].