Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

«Нет, не скучал, — перебил Блейк. — По-моему, приключений мне хватило. Да и сама жизнь тут была как приключение». Не скучал ли он по Нидерландам или по Великобритании? Не хотелось бы ему прогуляться по Роттердаму?

«Да. Или в Англии, по Лондону. Конечно, хотелось бы, но я знаю, что это невозможно, поэтому не думаю об этом. Я же говорил, что всегда умел смириться с судьбой»[963].

Как бы то ни было, даже если бы он как-то добрался до Лондона, он ослеп уже настолько, что ничего бы там не увидел. Лишившись зрения, Блейк просил Иду читать ему — всегда по-русски. Он также слушал классическую музыку и Всемирную службу Би-би-си, наслаждался дачной жизнью. Он указал мне на маленький домик прямо напротив своего сада. Сказал, что они с Идой отдали его бедной семье из Центральной Азии. Дом был в упадке, и Блейки помогли соседям оплатить ремонт, дали им машину и одолжили денег на вторую. Блейк сказал: «Мы рады, что они здесь, всегда хорошо, когда тут кто-то есть, по ночам и вообще. И [смеется] им с нами хорошо»[964].

Я читал, что большинство домов по соседству принадлежат сотрудникам российских разведслужб, но он это отрицал.

Здесь весьма интернациональное сообщество, много людей из — как там его? — Туркестана, Таджикистана. И у меня очень хорошие отношения с соседями, потому что я каждый день здесь гуляю, дважды в день, по утрам и вечерам, по этой дороге. Туда-сюда. Ида считает, и она права, что мне нужно двигаться, а не засиживаться подолгу. Хорошая ли погода, плохая — на это мы внимания не обращаем. И песик с нами выходит, тоже важный член семьи[965].

Я спросил, как зовут собаку. Блейк неловко усмехнулся, а потом сказал: «Подождите… Потом скажу»[966]. Разумеется, я не мог задерживать его дольше. Мы проговорили уже пару часов. Голос его слабел. Я спросил, можно ли сделать пару фотографий с ним в саду.

Блейк: Хорошо, конечно-конечно. Ну, что вы теперь думаете? [Смеется.] Вы потрясены всем, что я вам рассказал, или вы все это заранее знали, или…

Я: Ну, я…

Блейк: Ну, по крайней мере…

Я: Я ожидал увидеть более трагическую фигуру.

Блейк: А-а-а-а-а-а! Да. Ха-ха-ха! Во мне нет ни капли трагизма.

Я: Нет, вы очень радушны.

Блейк: Ха-ха-ха! Ни капли трагизма, но разве вы этого ожидали?

Я: Да. Вы многое пережили.

Блейк: Да.

Я: Вы принимали очень трудные решения.

Блейк: Да.

Я: Вы пережили труднейшие времена в Берлине, в Корее.

Блейк: Да, это правда. Но так уж сложилось[967].

Я сказал, что впечатлен тем, как он освоился и обрел счастье. Это, наверное, было трудно, заметил я.

Блейк: Трудно, но возможно.

Я: Судя по всему, да.

Блейк [смеется]: С чего вы взяли, что это трудно? Все же зависит исключительно от человека. Одному трудно, другому — нет… Наверное, многие сочтут, что… хм… жизнь, которую я прожил, что я ее не заслужил, но так уж сложилось[968]

.

Он уже словно инстинктивно взывал к детерминизму.

Хотелось бы мне сказать, что наиболее исчерпывающую и глубокую оценку своей жизни Блейк дал в интервью со мной, но нидерландский журналист Ганс Олинк опередил меня. В 1999 году в конце четырехсерийного радиоинтервью он задал Блейку прекрасный вопрос: «Неужели это все того стоило?» Блейк ответил:

Да, думаю, стоило, на мой взгляд, по двум причинам. Во-первых, потому что я считал — и считаю до сих пор, — что коммунистический эксперимент (а не чем иным он и не был) был необходим. Эксперимент был очень благородный. И окажись он удачным, человечество совершило бы огромный скачок…

И я ни капли не сожалею, что посвятил этому жизнь — или значительную часть своей жизни. И не жалею, что из-за этого прожил — должен сказать — интересную жизнь. Я за это благодарен. И [благодарен] за то, что на своем пути я столкнулся и сблизился с очень интересными, исключительными людьми. Такими, как Маклин, Филби, как те, кто помог мне бежать, многие другие, с которыми я познакомился тут и даже в тюрьме. Я с нежностью вспоминаю об этих людях и о многих совершенно исключительных ситуациях.

Но, разумеется, я испытываю и чувство вины. В первую очередь по отношению к своей семье, жене, детям — хотя они уже меня простили; к матери и сестрам, которые столкнулись с массой трудностей из-за… хм… моих поступков. И конечно же, в некоторой степени раскаиваюсь и признаю свою вину перед моими коллегами в английской службе и другими людьми, которые мне доверяли и которых я подвел. И от этого раскаяния мне никуда не деться. Но, с другой стороны, как я говорю, по-моему, я сделал это ради чего-то, что, возможно, было оправдано в истории человечества и — пусть и причинило великое множество страданий — возможно, стало уроком, благодаря которому человечество многое узнало, и, быть может, спустя столетия окажется, что все было не зря[969].