Секрет нашего успеха. Как культура движет эволюцией человека, одомашнивает наш вид и делает нас умнее

Я хочу сказать, что пытаться понять эволюцию человеческой анатомии, физиологии и психологии без учета культурно-генетической коэволюции – все равно что изучать эволюцию рыб, игнорируя тот факт, что рыбы живут и эволюционируют в воде⁴.

А теперь, чтобы свести воедино все идеи этой книги, я сформулирую ключевые вопросы и дам свои ответы на них.

Чем люди уникальны?

Разумеется, люди отличаются от других животных и физиологически, и анатомически, и психологически, и этих отличий несметное множество. Мы, люди, великолепные бегуны на дальние дистанции, метатели, следопыты, коммуникаторы (владеющие как речью, так и языками жестов), учителя, изготовители орудий, мы умеем делиться пищей и готовить ее, строить причинно-следственные связи, угадывать чужие мысли и проводить обряды – и это далеко не все. Однако, вместо того чтобы выбирать конкретный продукт – язык, кооперацию, изготовление орудий, – а затем разбирать его эволюционную историю, я начал эту книгу с разбора особого типа эволюционного процесса – культурно-генетической коэволюции, – а затем попытался выяснить, каковы ее следствия для нашего вида.

Ответ на вопрос, чем люди отличаются от остальных животных, состоит в том, что мы перешли Рубикон. Культурная эволюция стала кумулятивной, а затем и накопленный корпус информации, и его культурные продукты вроде огня и норм дележа пищи стали основной движущей силой генетической эволюции человека. Мы выглядим такими уникальными, поскольку ни одно другое живое существо не пошло по этой дороге, а те, кто пошел, например неандертальцы, оказались вытеснены во время одной из многочисленных экспансий нашего вида. В предыдущих главах я пытался объяснить, как культурно-генетическая коэволюция породила весь этот внушительный список достижений. Таким образом, ключ к пониманию нашей уникальности – увидеть процесс в целом, а не подчеркивать роль отдельных продуктов этого процесса вроде языка, кооперации или орудий.

Перейдя Рубикон, мы уже не могли вернуться. Последствия этого перехода подчеркивает то, что, невзирая на нашу долгую эволюционную историю охотников-собирателей, мы в целом не в состоянии прокормиться охотой и собирательством, если лишить нас соответствующего культурного ноу-хау. Мы видели, как первопроходцы, обладатели большого мозга, раз за разом терпели полный крах в самых разных условиях, от Арктики до пустынь Австралии. Нашим героям оказались не под силу задачи, с которыми постоянно сталкивались в повседневной жизни наши предки времен палеолита, например найти воду или пищу. У них не включились никакие мозговые модули, отвечающие за охоту и собирательство, никакие инстинкты разведения огня. В большинстве случаев они просто заболевали и умирали в результате нелепых ошибок, которых легко избежал бы любой туземец, даже подросток, снабженный культурным ноу-хау, унаследованным от поколений предков. И дело не в том, что членам современных обществ не выжить без культуры. Охотники-собиратели, как и представители других малых сообществ, изученных антропологами, полностью зависят от обширного корпуса ноу-хау, приобретенного через культуру, которое помогает им читать следы, обрабатывать пищу, охотиться и изготавливать орудия. Эти специальные знания нередко сложны, хорошо адаптированы к местным условиям, а большинство тех, кто их применяет, не осознают всей их причинно-следственной структуры – вспомним обработку маниоки, позволяющую избавиться от цианида, смешивание кукурузы с золой, предотвращающее пеллагру, и изготовление стрел на Огненной Земле. Все человеческие сообщества, включая охотников-собирателей, целиком зависят от культуры.