Секретная война. Записки немецкого шпиона

Я был потрясён. Это был тот самый шифр, который я привез из Германии для посольства, потому, что относительно прежнего существовали подозрения, что он попал в руки неприятеля. Я поблагодарил Бонифейса и отпустил его.

Затем я тотчас же отправился в посольство, хотя мне казалось маловероятным, чтобы какой-то секретарь имел доступ к шифру по той простой причине, что инструкция запрещает доверять его низшему сотруднику. Войдя к морскому атташе, я сказал:

— Известно ли вам, что строго секретный шифр похищен? Капитан Бой-Эд вспыхнул.

— Кто это говорит? Это невозможно! Он хранится под замком. [65]

— Всегда?

— У меня, конечно, нет времени, чтобы самому каждый раз запирать шифр. Это дело поручено одному из моих секретарей.

— В Берлине ни один человек ниже капитана не смеет прикоснуться к секретному шифру.

— Извините меня, но это мое дело!

Эта беседа подтвердила, что шифр действительно похищен. Я предвидел несчастье, но не мог еще знать, какие роковые последствия это будет иметь для меня лично.

Хотя я знал, что полиция гонится за мной по пятам, я решил не отступать. Я всегда был так осторожен, что полиция не могла иметь непосредственных улик против меня и не могла знать, что я замешан в таком множестве тайных махинаций. Когда на следующий день утром я пришёл в мой банк, служащий, который обычно ведал моим текущим счётом (это был немец, знавший мое имя и часто оказывавший мне услуги), сделал мне знак и передал письмо. Взглянув на адрес, я почувствовал, что бледнею. На конверте были выведены слова: «Господину капитан-лейтенанту фон Ринтелену». Служащий шепнул мне, что письмо прибыло по почте и что оно произвело в банке огромное впечатление, так как стало известно, что какой-то германский офицер имеет в нем крупный текущий счёт, через который проходят огромные суммы. Не является ли это письмо ловушкой? Я все-таки решил вскрыть его и узнал, что оно от военного атташе германского посольства. Я был возмущен легкомыслием и глупостью атташе, решившегося посылать мне письма таким способом.

Но у меня не было времени предаваться мрачным предчувствиям, так как дело, нити которого находились в моих руках, приближалось к своему кульминационному пункту. Утром 6 июня 1915 года ко мне в зал ресторана «Нью-йоркского яхт-клуба» подошёл посыльный и передал записку, в которой меня просили позвонить по определённому номеру. Позвонив по указанному номеру, я услышал голос морского атташе, который просил меня встретить его на улице в определённом месте. Когда я туда пришел, он передал мне телеграмму следующего содержания:

«ГЕРМАНСКОЕ ПОСОЛЬСТВО, МОРСКОМУ АТТАШЕ.

Конфиденциально сообщите капитану Ринтелену, что его вызывают в Германию».

Что это могло бы означать? Разве за несколько недель до этого я не просил главный штаб никогда в телеграммах не [66] называть моего имени, а в тщательно составленном письме сообщить мне ответ на мои последние предложения? В самом деле, я предлагал подкупить прессу и таким путём воздействовать на американское общественное мнение, которое в силу создавшейся внутренней политической обстановки не должно было кажется поощрять изготовление оружия и амуниции. В конечном счете, это был замечательный план, благодаря которому мы могли бы ставить палки в колеса военной продукции американской промышленности.

Я не мог понять, почему эта телеграмма была мне адресована, и лишь знал одно: если я тотчас же повинуюсь этому распоряжению, все мои дела останутся в состоянии ужасного хаоса. Я спрашивал себя, не являюсь ли я жертвой известных интриг, сплетённых в морском главном штабе частой посетительницей его — баронессой Шредер. Баронесса имела на Тиргартенштрассе в Берлине политический салон, куда часто собирался берлинский высший свет: Фалькенгайн, старый граф Цеппелин и начальник полиции фон Ягов, генерал Гофман, доктор Штаус и Эрцбергер. В числе посетителей этого салона был также я, кого баронесса принимала очень охотно, но разве влезешь в чужую душу? Два года спустя она покончила с собой, пустив пулю в лоб, когда было установлено, что она слишком часто заходила в американское посольство.

Или, быть может, меня вызывают для доклада о положении в Соединенных Штатах?

Как бы то ни было, я решил, что повиновение в лучшем смысле этого слова вполне допускает целесообразное толкование отданного мне приказа; поэтому, ничего не говоря, я довёл до конца все текущие дела, успокаивая моих друзей и помощников заверением, что я опять вернусь сюда не позднее чем через четыре недели, ибо я был убежден, что, несмотря на английскую блокаду, я могу свободно разъезжать, когда и как мне заблагорассудится. Я достал свой старый швейцарский паспорт. Вскоре я получил печатные документы, свидетельствовавшие самым неопровержимым образом, что я являюсь швейцарским гражданином, отправляющимся из Соединенных Штатов во Францию для закупки вин. [67]

Глава третья.

Разоблачение и арест