Секреты прессы при Гобачеве и Ельцине

Поразительнее всего, что этот репортаж кого-то поразил. Сам Невзоров твердым своим баритональным тенором поведал перед началом, что теперь он, видимо, потеряет многих своих друзей и почитателей. Почему? Ничего принципиально нового в Невзорове репортаж не раскрывает. Он вроде бы никогда и не таил своей любви к сильной руке, к порядку, к армии и КГБ, к „царю, вере и отечеству“, а значит, и к империи. Чисто идеологически все в репортаже Невзорова вполне предсказуемо. И интересен он совсем не своей идеологией. Скажем больше: интересен вовсе не репортаж, а обстоятельства, ему в эфире сопутствовавшие. Как говорил Козьма Прутков, — не так хорошо леченье, как примочка к оному подаваемая.

Сразу после эфира Невзорову предъявили множество претензий. Одна из них — в отсутствии логики, ее и впрямь нет. Автор воспевает доблесть русского оружия и вместе с тем что-то бормочет про „преступное правительство“, пославшее войска. Но тут же оговаривается, что присутствие войск необходимо, дабы защитить русскоязычное население. С какой стати войска должны кого бы то ни было защищать от законного парламента, не говоря уж о странных способах защиты, больше похожих на нападение, — в репортаже не обсуждается и никакой логикой не объясняется. Потому что дело не в логике.

Невзорова обвиняют в том, что он показал фальшивку. С позиций любого хроникера-документалиста, любого вообще профессионала его репортаж, мягко говоря, некорректен. Это жизнь, не „застигнутая врасплох“, а старательно и плохо подстроенная. Причем подстроенная откровенно плохо, вызывающе плохо, не скрывая, а выпячивая „постановку“. Но обвинения в отсутствии „правды жизни“ так же несостоятельны, как и обвинения в отсутствии логики. Потому что ни то, ни другое не входит в предлагаемые правила игры.

По этим правилам Невзоров играет вот уже несколько лет, вызывая реже возмущение, а чаще восторг той самой интеллигенции, которая сейчас от него в негодовании отвернулась. Правила эти весьма необычны для репортера, который призван как бы исчезнуть, раствориться в своем материале. С Невзоровым происходит нечто прямо противоположное. Он всегда подчиняет себе информацию, которую выливает по ту сторону экрана, как из сосуда в сосуд, изо рта в ухо.

Эта передача, точнее — благовестив имперсонального знания — не имеет ничего общего с бесхитростным репортерством, так что диву даешься, когда даже умные критики дружно называют его высоким профессионалом. Он именно не профессионал, а герой, подвижник, страстотерпец, Робин Гуд, который один против всех: против большевиков и проституток, против расхитителей народного мяса и авангардистов, против демократов и кооператоров, против подлых алиментщиков, окопавшихся в Ленсовете, один против всех и один за всех говорит Правду.

Тройная миссия Противоборства — Заступничества — Благовестия определяет в Невзорове все: и его собственное оформление — вид, как бы драматически усталый, как бы три дня небритый: и оформление судьбы — преследуемый врагами он „принял пулю близко к сердцу“ (гениальное, как всегда, bon mot газеты „Коммерсант“) и оформление передач — гремит музыка, в огне горит кольцо, наезжает надпись „600“ (почему не 666?). Все готовит нас к зрелищу мифологическому, к кинематографу пырьевско-чиаурелевскому, к серии откровенных заведомых инсценировок, к аффектированным мелодраматичным монтажным фразам, к прямым лобовым метафорам, к неизбежной Родине-матери в финале, бредущей со своей нищенской котомкой.

Разрыв между обыденным фактом, нуждающимся в простом сообщении, и Благовестием, которое он призван влить, оказывается так велик, что чувство реальности исчезает напрочь. По-детски обидевшись на Ленсовет и его мелкую интеллигентскую правду, он приехал в Литву, чтобы сообщить свою, Большую, всеми злокозненно скрываемую, и с ходу перепутал красную армию с белой, даже с крестовым воинством, окончательно вообразив себя Михаилом Архангелом. Поэтому вопросы ведущего, который после передачи все допытывал его об отношении к Горбачеву, Ельцину и Гидаспову, звучали мучительно бестактно. „Что мне Горбачев, что Гидаспов, что мне Ельцин?“, — изумлялся Невзоров и был совершенно прав. Что Михаилу Архангелу до всей этой суеты?

Тяжелая мания величия скрывает, наверное, такие же тяжелые комплексы. И в Михаиле Архангеле, не имеющем своего воинства и скорее всего никогда не служившем в армии, сквозь весь литовский сюжет проглядывает большеголовый узкоплечий переросток, с подобострастием, снизу вверх заглядывающий на военных:

„Дядь, а дядь, дай потрогать пистолет“. О том, что проглядывало в навязчивых сюжетах об изнасилованных детках и старушках, думать не хочется — это не моя забота, а психиатра.