Секреты прессы при Гобачеве и Ельцине

И желание во время литовского сюжета было одно: скрыть крупные слезы сострадания. Да, да, к Невзорову. Сдержать себя, слушая, как народный трибун, эта блаженная жертва паранойи, чеканил: „что мне Ельцин, что мне Горбачев?“, сдержать и не протянуть руку через телевизор, чтобы, погладив его по головке, сказать что-нибудь ласковое, утешительное: „Ты самый отважный, самый красивый, зачем же так нервничать?“

Здесь можно было бы поставить точку, но точка, к сожалению, здесь не ставится. Если б литовский сюжет показали только там, где ему и место — в „600 секундах“, то не было бы и горя. В конце концов „секунды“ стали неотъемлемой краской перестройки, ее, так сказать, дежурным блюдом. И беда не в леченье, а в примочке, к оному подаваемой. По специальному решению Верховного Совета СССР невзоровский сюжет демонстрировался еще дважды.

Ужас ведь не в сюжете, а в том, что он стал официальной версией событий. При этом автору простили не только старую брань на большевиков (кого они сейчас волнуют?), но и новый в самом репортаже содержащийся выпад против „преступного правительства“, пославшего войска. Простили потому, что помимо всех выпадов, всех вообще слов, как из сосуда в сосуд, изо рта в ухо вливал Невзоров в наших соотечественников ту самую имперсональную Высшую Правду, злокозненно сокрытую демократами. Простили потому, что точно так же, по той же самой схеме, согласно этой загадочной Правде, выстраивалась и версия Пуго, и версия Язова, и версия Горбачева.

Почему армия выполняет приказы какого-то бандитского Комитета спасения, действуя против избранного народом правительства? — спрашивали их с позиций закона и здравого смысла. Потому что на стороне Комитета — Правда, — фактически отвечали они. И от этой „правды“ становится жутко.

Дряхлая брежневская брехня, то самое „Время, вперед!“, когда оно вас напрямую не терроризировало, было в конце концов терпимо. От него можно было скрыться, плотно занавесившись шторами и уйдя в Пушкина, в Бриттена, в живопись миланского барокко — кому что милее. Глупое перестроечное „Время“ при всей своей половинчатости, при всей эклектичности и безвкусице хотя бы забавляло мысль. От невзоровской паранойи, возведенной в ранг государственного сознания, не убежишь, и она не забавляет. Все же попытки протеста выглядят какими-то вялыми. И что значительно хуже — принципиально безответными.

На многотысячные митинги с их требованием вывести войска и поскорее уйти в отставку Центр взирает с недоумением слона, обеспокоенного моськой. Доводы разума и апелляция к закону оказываются столь же бессильными, что и моральные оценки: „танки — это чудовищно“, „Невзоров, вы подлец“. Даже телеграмма известных наших режиссеров о том, что невзоровская передача фальшивка, — не убеждает.

Все это — профессорский лепет, жалкий перед круговой порукой безумия».

Вот еще один отрывок, предостережение со страниц журнала «Огонек» (№ 42, 1990) журналиста А.Терехова после просмотра «криминальной хроники», «хроники происшествий» и тому подобной «завлекаловки» наших общесоюзных (или просто московского, ленинградского) каналов ТВ, потакающих самым невзыскательным вкусам:

«Когда старый свет померк, а новый еще не взошел, из подполья выходит чернь, сумрак — это ее время, и она требует: дайте!

И наше убогое телевидение кормит чернь с руки перегноем вперемешку с песенками, бубнящими „Россия, Россия“ на фоне разрушенных храмов, и наша культура задавлена рыгающими „пожеланиями черни“, которые не светлее „пожеланий трудящихся“, у нас не осталось ни одной порядочной газеты, которая не подработала бы на панели статейками о „летающих блюдцах“, „двигающихся шкафах“ и астрологическими бреднями о конце света. И как часто на полях этого потока хочется начертать стонущее: все не так просто! Переход толпы в стадо происходит через единообразие пищи — не надо бы упрощать. Мы слишком бедны, чтобы позволить себе диктатуру черни.

Всякая революция — это изменение уровня, но ради Бога — не выравнивание его! Однажды мы уже бросили в грязь кружева и мрамор дворянских усадеб и приподняли деревню, вырвав корни ее из земли, — и лишили себя сразу и почвы, и воздуха.

Нельзя уступать черни, которая хочет лишь чего-то остренького, чтобы сердце замирало и мокла спина перед сном, нельзя с улыбочкой проскальзывать по трупам и вытаскивать на экраны откровенно больных людей. Боль должна остаться болью, ее острота никак не связана с количеством и регулярностью.

Со временем чернь получит свои газеты и журналы, телеканалы и комиксы, но это не значит, что народ лишится своего вечного нравственного долга — воспитывать, растить, поднимать худших сынов своих, но пока от черни пора защищаться. Чернь презирает извилины — она любит краткие пути. Скинуть царя — зажить. Услать кулака — и зажить. Собрать толпу погуще, выбрать лоб покрепче — расколоть им Кремлевские ворота или вход на Лубянке, вытащить за волосья пару бояр — и опять зажить.