Секреты прессы при Гобачеве и Ельцине

Уступая черни, мы гоним народ из страны, мы сокращаем время тех, кто пытается еще что-то сделать. Мы заставляем верить людей, что живем накануне чего-то страшного, ужасного, взрыва всего вокруг. А люди, которые привыкли к остреньким событиям каждый день, могут тосковать по событиям, выдумывать их. Черни всегда грезятся бунты и самозванцы.

Самое страшное, что у нас последнее время совсем не видно людей, которые бы сомневались или мучились раздумьями, — все про всех давно все знают, ежедневно. И торопятся узнать.

И меня пугает даже не эта волна, а отсутствие хоть малейшего противодействия. Я давно не мечтаю об отечественных аристократах и нежных принцессах на горошине и давно уже расстался с надеждой увидеть хоть одного государственного мужа, который не начал бы свой трудовой путь в тринадцать лет подпаском колхозного стада и не сохранил бы с тех незабываемых лет лексику и манеры.

Но где же просто воспитанные люди, которые бы просто выключили телевизор после вопроса ведущего „600 секунд“ к насильнику, с чем легче расставалась женщина: с бутылкой, которая у нее была, или с честью? Неужели долгие очереди и засилье безграмотных дураков стерли в прах наши университетские образования, народные целомудренные традиции, родительские уроки и слова умных книг? Неужели мы перестали различать правду как крупицу золота, добытую кровью и потом для духовного возрождения и поиска трудного, мучительного пути, и правду, которую дурно пахнущим пойлом плеснет нам в миску хам с грязными ногтями? Я не знаю, мне больно об этом думать.

Но я уверен в одном: долг пишущих и говорящих сегодня — социальная реабилитация людей, для которых рухнули прежние духовные основы. В наше трагическое время люди — как дети. Им надо говорить только правду, но их нельзя пугать. Если их напугать — им станет страшно. Им захочется обратно.

Деполитизация общества начинается с уничтожения информационного гнета, старающегося вколотить в каждую голову одно и то же: пусть хорошее, но одно и то же. В жизни человека главным должна стать его личная жизнь, а совсем не выборы, митинги, выберут ли генерала Калугина депутатом и как изнасиловали старуху в общественном туалете.

Это постыдно, когда люди при встрече говорят не о себе, а о газетной грязи. Оставьте людям герань на окне, тихий вечер с семьей, огород, вечные книги, отдохновение от работы. Пусть они меньше ходят на выборы и собрания, пусть меньше смотрят, пусть больше живут.

Чтобы человеку хотелось скорее увидеть утро следующего дня, он должен знать, что в эпоху всеобщего крушения правда, честь, мужество, совесть, доброта, бескорыстие, любовь к Отечеству остаются незыблемыми. И останутся.

Жизнь должна быть радостью независимо от того, будет сегодня „Взгляд“ или не будет. В конце концов никакое выступление Президента не дороже сырой осенней лавочки и скрипучего листопада. Дайте человеку спокойно спать».

У нас по телевидению старались не показывать людей, которым есть что сказать и которых приятно слушать. Хотелось видеть по телевидению очень ярких личностей, но они туда, как правило, не шли, потому как врать не хотели, а говорить честно обо всем им никто не позволил бы. Гарри Каспаров у нас на экране морщил лоб за шахматным столом, Алла Пугачева пела, но свободно и раскованно мыслить перед телекамерами ЦТ им запрещалось. Приличных людей на центральном телевидении выпускать старались лишь в записи, после строгой цензуры. От этой долгой, систематической практики тотальной лжи портились и сами звезды телевидения, да и весь творческий корпус, среди которых было немало и журналистов, старавшихся сделать, как лучше. А получалось у них наоборот, так как смещенными оказы вались критерии добра и зла, да и просто не в чести у нас элементарные порядочность и воспитанность. Характерный пример взят из московского репортажа сотрудника американской газеты «Новое русское слово» (24.7.1990) В.Соловьева:

«Первое, на что я обратил внимание, приехав в Москву, — огромное количество нищих и нищенок на улицах, на вокзалах, на станциях метро, в подземных переходах. Отношение к ним москвичей отрицательное, но не презрительное — скорее завистливое: они умеют то, чему еще не научились те, кто их осуждает. Мне рассказывали, что нищие берут напрокат детей, и сердились, когда я выражал сомнение и спрашивал, откуда это известно.

Некоторые считают московских нищих подпольными миллионерами и даже требуют произвести у них обыски. Во всяком случае, в конфликте анонимной нищенки и популярного телерепортера большинство зрителей встало на сторону последнего.

У меня был по поводу этой передачи спор с вполне разумным и образованным четырнадцатилетним подростком Алешей, который и рассказал мне первым об этой передаче.