Секреты прессы при Гобачеве и Ельцине

Звезды на нашем телеэкране — отражение наших собственных бытовых забот и неустроенной жизни. Каждый день этот телевизионный люд предстает перед нами усталый и озабоченный, как будто только из магазинной толчеи или после выволочки от руководства. То ли дело западные телекомментаторы, которых любой телезритель с радостью пригласил бы в свой дом. Потому что этот западный телезритель видит на экране приличных людей, полных чувства собственного достоинства и очень старающихся не испортить свою положительную репутацию. Жаль, что даже самые честные советские тележурналисты не мог ли высказываться с экрана так свободно, как они делали это на страницах демократических изданий. Тележурналист у нас больше зависит от чиновника, чем от телезрителей. Так было и в Гостелерадио СССР и в заменившей его февраля 1991 года Всесоюзной государственной телерадиокомпании, так пока остается и сейчас.

ГЛАВА X. ТЕЛЕВИДЕНИЕ ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА?

Землетрясение в Грузии как 14 сюжет в сводке теленовостей из Москвы

Деятели оппозиции на любом из французских телеканалов мелькают не реже, чем сам президент Франции. В случае политического прокола ему тут же воздадут по заслугам. Таиться ни одна телекомпания не будет, так как за любое умолчание или искажение она тут же получит тычки от конкурентов и сама станет объектом скандала. В любой западной стране телевидение вынуждено действовать профессионально, т. е. соблюдать нормы права и морали. У нас же всегда царила монополия власти, растлевающая всех и вся.

О какой морали, чести, совести, стремлении чтить хотя бы уголовный кодекс можно говорить при оценке преступной деятельности Кравченко и его хозяев по политбюро ЦК КПСС? Фальсифицировалась в той или иной степени информация в каждом выпуске программы «Время». Вот мнение Татьяны Ивановой из «Нового времени» (№ 19, 1991) под заголовком «Четырнадцатый сюжет»:

«Сюжет о землетрясении в Грузии был, наверное, четырнадцатым (или тридцатым?) в программе „Время“. Нашлось, стало быть, тридцать (или двенадцать?) более значительных новостей. Более важных. Между тем подобной катастрофы в Грузии не было восемьсот лет. Над несколькими деревнями просто сомкнулась земля, поглотив все и всех — молодых и старых, сепаратистов и коммунистов, правых и виноватых, ленивых и трудолюбивых, красавиц, уродов, младенцев, коров и кошек, начальников и подчиненных.

Десятилетиями мы жили вместе, в одной стране, говорили даже „в одной семье“. Но Москва не вывесила траурные флаги, телеэкран и эфир не перестал смеяться и петь, на главной площади страны никто не отменял демонстрацию, и на главной могиле страны, как это у нас принято издавна, стояли высшие должностные лица, приветствуя демонстрантов, — и никто не сказал: склоните головы, у нас горе…

Гибли люди в двух армянских селах Азербайджана. Гибли люди… Гибли люди — но ни на экране, ни в эфире не раздался голос хоть кого-нибудь из руководства страны: я немедленно разберусь, кто виноват в смертоубийстве, виновные будут наказаны, поплачем о несчастных, но я сделаю все, чтобы больше никого не убивали в моей стране…

Что же это за бесчеловечная, античеловеческая жизнь, думаю я. И когда же ей будет предел? Неужели нас и правда слишком много у нашей власти и потому ей нас нисколько не жалко?

Голодно вам? А работать надо лучше. Убивают вас? А плохо себя ведете. Под землю вы провалились? Ну что же, кто провалился, а кто и не провалился, из-за провалившихся не портить же всем настроение, жизнь-то продолжается.

На одной шестой части света сложились самые удивительные отношения между народом и правительством — самые удивительные, может быть, за всю человеческую историю. Народ и правительство терпеть друг друга не могут. Нет, без взаимной любви-то бывало, да и сейчас бывает. Есть ведь и иные чувства, кроме любви. Возможны взаимное уважение, договор, соображения целесообразности, общие интересы. Да многое возможно. Только так, как у нас, видимо, нигде и никогда невозможно. Чтоб ни уважения, ни договора, ни целесообразности, — ни интересов — ничего. Космическим холодом веет от официальных газет, от казенного телеэкрана, из государственного эфира. Как, впрочем, и от верховных наших трибун. Среди самых бранных слов в государстве на первом месте — демократия, а на втором — популизм.

Популист, как я понимаю, это такой человек, который говорит с людьми о том, что их волнует, и. будучи политиком, обещает в первую очередь заняться именно этим, сделать все, чтобы снять тревоги, недоумения, боль. Популист ищет популярности…

Интересно, чего ищет высшая власть в СССР? Ответа на этот вопрос я не знаю. Но никогда не отдам свой голос за того, кто ищет не популярности, а неизвестно чего. Пусть за него неизвестно кто и голосует.

И свой телевизор, где землетрясение в Грузии — четырнадцатый по счету сюжет, смотрите сами».