Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Когда не согласилася разбор совестной иметь, почему и надлежало ему, Гудовичу, как скоро мы совестным судом разбираться не стали, тогда отослать бы сие дело к законному производству в то место, куда оно по существу содержанием своим бы шло, а не [на] указ указа от Сената требовать, что зделано единственно токмо к моему притеснению, чтоб виноватаго как-нибудь оправдать и защитить, а праваго обвинить и затеснить, и тем бы дело сие утушить, потому что, когда оно дойдет до законнаго производства, тогда во оном же деле и окроме мужа моего много найдется виновниками, ибо он и сам по простоте своей и по распутности в сию гибель заведен, обманут и погублен. Но дело в том выйдет, что ограблен, имение у него коварством разобрано и расточено, тогда те будут существенныя виновники, а он только ограбления жертва коварными людьми. Куда ему, будучи в разслабленое и почти рехнувшемуся ума своего? Да и [как] посредственному дворянину прожить больше ста тысяч рублей в два года! Вот почему, ВЕЛИКАЯ ГОСУДАРЫНЯ, суда мне не дают, что много очень вмешалися в сие дело наше. Потому и Гудович так со мною поступил и до законнаго суда не допустил, что сие все тогда откроет содержание свое. Так, Гудович для вящего моего притеснения, будучи генерал-губернатор, начел со мною, бедствующею в роде человеческом женщиною, от лица своего новое дело и приказную[105] ссору, дабы тем отдалить меня от законнаго правосудия по делу с мужем моим, и представил Сенату жалобу свою на меня, бутто б я дерзновенно пред ним поступала и бутто б укорительное письмо к нему написала. И написал Сенату, якобы он то письмо послал в Сенат в орегинале, но вместо того оболгал и не прислал письма того в Сенат, так что уже и по требованию Сенатом по посланному к нему указу он онаго письма не представил, а написал, когда сам он будет, тогда и письмо представит. Но если письмо таковое, как он Сенату жаловался, чтоб меня за то письмо и за обиду к нему наказать не так, как за дворенина, а как за начальника, то для чего же ему не предоставить и бес себя в Сенат письмо? А из того видимо то самое притеснение его и неправость, что он, будучи сам здесь, не письмом уже обвинить меня может, а по силе своего могущества наклонить сенаторов к тому тогда неповинному мне наказанию. В порицание же его персоны лично отдаю ему для утверждения того его показания, или себе прошу отдать оправдания по генеральному для всех подданных узаконению на присягу христианскую, а не так поступать з бедными людьми, чтоб им з богатыми суда не давать и винить без всякаго оправдания, ибо закон ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА положен, что благородной без суда да не накажется. Но я што же за обрасцовая из ВАШИХ подданных, чтоб недостойна была никакими священнейшими узаконениями защитить себя от такова сильнова гонения и неповинно взведеннаго ополичения на меня?

Если б он, Гудович, хотел соблюсть справедливость по предписании ему должности, то хотя бы и подлинно я от горестей моих что дерзновенно пред ним выговорила, но как столь бедствующея, надлежало бы ему меня великодушно в том простить. Или бы мог на меня также по законам просить суда и доказать мою неправость, а не от Сената требовать мне наказания, чтоб без суда и не видав письма обвинить меня. Да хотя бы он и свое дело со мною произвел, но по делу бы с мужем моим законнаго правосудия у меня не отнимал, повелел бы оное как должно производить в том месте, до котораго оно принадлежало. А сие его сильно могущественное притеснение ко мне очень видимо, что он до законнаго суда меня не допустил и на то самое представил в Сенат свои рапорты и жалобы ко обвинению меня, чтоб подать тем способ и свободной мужу моему путь сенаторов перепросить к его удовлетворению, а дело сие переделать так, как ему желается, что самое точно так и вышло: Сенат те свои прежния указы, по которым повелено было дать правосудие, а после отнел и не повелел больше оное дело производить ему, Гудовичу, законно.