Семья Зитаров. Том 2

На этот раз напиток был еще крепче, привкус лимонада почти не чувствовался. Выпив свой стакан до дна, Янка больше не пьянел, вероятно потому, что все время спокойно сидел на скамейке. Марта держалась в стороне и не переставала украдкой наблюдать за Янкой. Он начинал постепенно кое-что выбалтывать. Может быть, это только обычная тяга пьяниц прихвастнуть, а может быть, и бессознательное прямодушие — и он вот-вот раскроет какую-то тайну.

Заиграли музыканты. Отдохнув, они трубили теперь во всю мочь.

— Пойдем танцевать! — сказала Миците. Ремесис предложил ей руку, и они ушли. Просто удивительно, сколько мог выпить этот студент: два пивных стакана почти чистого спирта ему, как медведю земляника! Не покачивается, не болтает глупостей. А я…

— А что если бы и мы пошли танцевать? — сказал Янка и поднялся.

И в тот же момент произошло что-то непостижимое. Странная слабость охватила Янку. Она прошла по всем жилам от мозга к груди, от груди к рукам, в ноги до самых подошв, заполнила каждую клеточку тела. Больше Янка уже не мог управлять своими движениями, тело потеряло опору. Грузно и неуклюже съехал Янка обратно на скамейку. Правая рука, бессильно повиснув, задела за торчащий наружу гвоздь и была оцарапана до крови.

Нечеловеческим усилием ему удалось преодолеть надвигающуюся на него темноту и на минуту сосредоточиться. Он взял стакан, осмотрел его со всех сторон и понюхал. Пахло спиртом. Тогда он потянулся через стол и нащупал стакан Ремесиса. Понюхал — никакого запаха. На дне стакана еще осталось немного жидкости. Янка выпил ее — это был чистый лимонад. Не веря себе, он проверил остальные стаканы. Но ни один стакан не имел острого и специфического запаха спирта.

Теперь он понял, почему Ремесис совершенно не пьянел. Но кому нужна эта провокация? Напоить, сделать смешным и ни к чему не годным?

Вдруг он помрачнел и, застонав, сжал голову кулаками, тяжело дыша, временами всхлипывая, точно разъяренный зверь.

— Что с тобой? — спросила Марта. Она заметила странные манипуляции Янки со стаканами и поняла, что случилось что-то такое, чего не должно быть. Неужели он безумствовал лишь потому, что ни в одном стакане не оказалось больше водки? — Что с тобой? Тебе нехорошо? — она села рядом с Янкой и положила ему на лоб руку. Лоб горел, и прикосновение прохладной руки было приятно. — На что ты сердишься?

Янка поднял голову.

— Он мне давал спирт, а сам пил лимонад. Для чего это ему нужно было? Как это благородно — выставить другого шутом и поиздеваться над ним. «Вот что мы можем себе позволить по отношению к вам, таким-сяким!» Но пусть он много о себе не воображает. Врачом он будет, но поэтом — никогда. Я никогда не буду врачом и, может быть, всю жизнь стану батрачить на море, но если бы я захотел…

Марта внимательно слушала.

— Что я ему сделал, что он… — хотел было продолжать Янка, но Марта прервала его:

— Но я-то ведь ничего тебе не сделала? Ты не сердишься на меня?

— На тебя? Нет, ты хорошая. Ты одна настоящий человек в этой толпе.

— Какое же тебе дело до всех остальных? Пусть они провалятся в тартарары. Будь умницей, Ян, выпей сельтерской, и тебе станет лучше.

— Значит, и тебе это уже известно?

— Я так часто слышу об этом… — улыбнулась она.

Он выпил залпом всю бутылку, затем поднялся.

— Мне здесь оставаться нельзя, не то и в самом деле сделаюсь шутом. А я не хочу доставлять им эту радость, поэтому… пойду домой.

— Я провожу тебя до дороги, — сказала Марта. И это было кстати: Янка вначале совсем не мог идти — шатался, натыкался на кусты. Марте пришлось поддерживать его. Странно: за столом у него кружилась голова, а ноги слушались; теперь в голове прояснилось, а ноги никуда не годятся. Очевидно, пары алкоголя переместились вниз.

— Тебе не совестно со мной идти? — спросил он.

— Не говори глупостей, — сказала Марта.

— Вряд ли ты пожелаешь еще когда-либо встретиться со мной?

— Я думаю, мы еще встретимся. И тогда я тебе кое-что по-дружески скажу.

Понемногу Янка опять научился ходить.

Проводив его до дороги, Марта вернулась обратно.

Дома Янка почти совсем протрезвился и в ту же ночь пережил первый приступ моральной реакции, настолько острый, что он не в состоянии был заснуть. «Никогда больше не буду пить, — думал он, не зная куда девать раздираемую тяжелым похмельем голову. — Никогда больше не буду вторгаться в незнакомое общество».

Вечером на следующий день, возвращаясь домой с лова, он встретил в дюнах Миците.

— У тебя голова не болит? — спросила она, еле сдерживая смех. — Какой номер выкинул Ремесис!

— А у тебя ни в каком другом месте не болит? — обрезал ее Янка.

Миците перестала смеяться.

— Ты становишься грубым, — сказала она и, густо покраснев, ушла.

4

Янка совершенно разошелся со своей семьей. Нельзя сказать, чтобы у них была какая-нибудь вражда — скорее просто равнодушие людей, которые теперь не нужны друг другу. Со смертью родителей исчезла последняя связь, разрублен соединительный семейный корень, и каждый новый побег созревал теперь самостоятельно. Зитары разделились теперь на две группы.