Сепарация: руководство для родителей

После одного особенно тяжелого периода употребления наркотиков ее сын лицом к лицу столкнулся со своим личным демоном и испугался. Он был в ужасе, плакал, умоляя родителей «просто забрать его отсюда». И Джуди с мужем пришли на помощь.

«После того как бо`льшую часть ночи мы обзванивали одну реабилитационную больницу за другой, слыша в ответ, что, если у нас нет надлежащей страховки – а у нас ее не было, – они не могут нам помочь, муж, наконец, нашел лечебный центр в двух часах езды от нас, в городе Рино, штат Невада, где нашего сына согласились принять на платное обслуживание. Незадолго до рассвета мы усадили сына в машину и двинулись в путь»[10].

Через пару недель они столкнулись с болезненной реальностью.

«Меньше чем через три недели он покинул программу по собственному желанию и поселился у своей девушки. Вообразите наше потрясение, когда мы также узнали, что наш сын и его приятель, с которым он познакомился во время лечения, втайне употребляли наркотики бо`льшую часть времени в клинике. У нас ушло три года на то, чтобы рассчитаться за его трехнедельное „лечение“, счет за которое составил более 10 000 долларов».

Как и многие из нас, Джуди видела в сыне того ребенка, каким она его помнила, – того сына, о возвращении которого она молилась, – а не манипулятора, которым он стал. Как легко видеть то, что мы хотим, и игнорировать факты, бросающиеся нам в глаза!

Мой сын два дня как вернулся домой из больницы, когда я постучала в дверь его кемпера. Автономное жилище на колесах, которое мы установили рядом со своим гаражом, было в самый раз для одного человека и должно было давать приют моему сыну до тех пор, пока он не сможет встать на ноги, найти работу, подкопить денег и снять собственное жилье.

Мы верили ему, когда он сказал, что хочет начать с чистого листа. По крайней мере, хотели ему верить. Мы с Кевином были женаты меньше двух лет к тому моменту, когда сели за стол и составили список правил и инструкций – своего рода контракт, который мой сын неохотно согласился исполнять, когда приехал из больницы.

– А разве у меня есть выбор? – фыркнул он.

До этого он жил на улицах, под мостами, в ночлежках – и, достигнув дна (опять!), был готов начать заново. По крайней мере, он так говорил. Правда, не говорил при этом, что собирается завязать с героиновой зависимостью.

– Кристофер, ты тут? – снова окликнула я, теперь погромче, продолжая стучаться. Ответа не было, поэтому я попробовала открыть дверь. Она оказалась заперта. Я вернулась в дом за запасным ключом.

На дворе стоял белый день, но внутри кемпера было темно, как ночью. Мой сын завесил все окна одеялами и полотенцами. Вначале мое обоняние оскорбила застарелая табачная вонь, а вслед за ней я ощутила запах страха. Что-то было не так: я это почуяла.

Мой сын лежал, свернувшись калачиком, как плод в утробе, мокрый от пота, и трясся всем телом.

– Ты должна помочь мне, мама! – вскрикнул он. – Мне так больно!

– Что ты принимал?! – завопила я. – Вызвать неотложку?

– Нет! Никакой неотложки! – он выплевывал слова по одному. – Я ничего не принимал. Я перестал принимать, в том-то и проблема! – выкрикнул он, после чего последовал ряд восклицаний, адресованных не мне, а невидимому чудовищу ломки, которое держало в плену его тело и разум.

Я кое-как вытащила сына из трейлера, погрузила в машину и повезла в отделение неотложной помощи, где работала сама, и всю дорогу плакала, опасаясь за его жизнь.

– Мы не можем взять у него кровь на анализ и не можем поставить ему капельницу, миссис Боттке, – сказала мне медсестра. – У него нет вен.

– В каком смысле нет вен? – непонимающе уставилась я на медсестру, которая избегала смотреть мне в глаза. – Скажите, что вы имеете в виду? – спокойно попросила я.

– У него спавшиеся вены. Это типично для тех, кто плотно сидит на наркотиках. Мы вызвали хирурга; он приедет, как только сможет. Попробуем ввести шунт в вену под ключицей. Ничего лучше мы не придумаем.

Я перевела взгляд на существо, которое лежало на каталке в палате неотложки – именно существо, потому что это был не мой сын. То изрыгающее ругательства, то извиняющееся, дрожащее, плачущее и вопящее. Ему следовало находиться в наркологической клинике, а не в трейлере на нашем дворе. Но я просто не представляла себе…

И все же он стал таким не в одночасье. Как могла я быть такой слепой?!

Лихорадочно звоня по телефону, попутно снимая деньги со счетов и закупая самое необходимое – одежду и туалетные принадлежности, – мы сумели найти стационарное лечебное учреждение в Миннеаполисе, где на наше счастье оказалась свободная койка.

– Наконец-то он получит помощь, которая ему необходима, – плача, говорила я мужу.

Как быстро выветрились из моей памяти все предыдущие лечебные центры, которые я оплачивала и искала для сына все эти годы, начиная с его подросткового возраста!

– Как, по-твоему, что в этот раз изменится? – нашептывал мне на ухо голос, который я отказывалась слушать.