Серебряный век в нашем доме

Саня, я больше не могу выносить ту пытку, которую ты для меня придумал: молчание.<…> Эта роль сфинкса для меня невыносима.

Дорогой мальчик, ты знаешь, что я тебя очень люблю, что я с отъезда Влади страдаю ужасно, знаешь, что я ужасно мнительна, и несмотря на все это ведешь со мной какую-то определенную игру. Саня, неужели ты, который последнее время так стараешься об усовершенствовании своей души, – не понимаешь, что такая игра большой грех. Умоляю тебя точно рассказать мне, как ты относишься ко мне в настоящий момент или если тебе это тяжело, перестань со мной видеться. Повторяю, я тебя очень люблю и разрыв с тобой сейчас – мне почти равносилен разрыву, бывшему с Владей. Я буду страдать очень, но не будет того ужаса непонимания, который я теперь испытываю. Если в тебе говорит одна жалость, то лучше не надо ничего. Ей-ей лучше свернуть шейку, чем пользоваться твоей милостью – этого я боюсь больше всего. Еще, слушай, мне жить не хочется; и если я покончу с собой, то, клянусь Богом, не из-за тебя, а из-за той идеи, которая сидит в голове – ты будешь только соединительным тире всей моей теории.

Так жить, как я живу сейчас, нельзя – пустота. Каждый день, ложась спать – я мысленно повторяю весь день и вижу, что вся моя деятельность за день свелась к хозяйству и маленьким развлечениям (это затычки, без которых моя жизнь в настоящий момент быть не может). Жизнь каждого человека должна быть осмысленна – у меня нет смысла жизни. Ты скажешь, Гарри? О, я сейчас так внутренно растрепана, что из него делать человека не могу – мне самой нужна подпорка – только тогда я смогу что-нибудь дать и ему.

Дорогой мой мальчик, прочти терпеливо и внимательно это письмо и ответь мне на него как можно верней и проще – от этого ответа очень многое зависит.

Вот что еще напоминаю тебе – говори только о настоящем, а не о будущем – будущее известно только одному Богу. <…>

Родной мой Саник – жертвы я твоей не хочу, но если бы ты любил меня – как бы я была счастлива.

Твоя Нюра[236].