Серебряный век в нашем доме

11 октября 1952 года

Ульяновск

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Будьте милым, разведайте, что делается с моей работой. Ей должны были дать ход, получив рецензию от Аракина, а Аракин очень хвалил ее Жирмунскому. Виктор Максимович написал мне, после разговора с Аракиным, ангельское письмо, которое кончалось возгласом: справедливость восторжествует… Какой человек. Осенью, проезжая через Москву в Ульяновск, я видела мельком Горнунга[112]. Он воротит нос. Почему? Ему-то не все ли равно?

Здесь переменился директор; новый еще не дал себя почувствовать. Только что в течение двух недель шла проверка нашей кафедры. У меня было много гостей. Один специально ходил “для справедливости”, т. к. меня хотели бы съесть. Но, кажется, ничего.

Что у вас? Как вы живете? Как работаете и как Саня. Я часто скучаю по вашей рыжей бороде (и черной шапочке). Языкознанием заниматься не очень хочется – хочется спать.

Летом я плескалась в речушке Верейка и забывала бремя лет. Именно в этом году я познала лучший способ лежания на воде на спине. Это называется – опыт приходит с годами.

Я думаю, что даже если вы узнаете что-нибудь, вы мне не соберетесь написать (хоть это и не хорошо). Позвоните моему Жене, если не сможете написать (Б9-46-90). Хорошо? Или Василисе.

Не забывайте меня – я не самая счастливая из всех женщин.

Над<ежда> Манд<ельштам>.

Ульяновск. Пролетарская площ<адь> № 21 кв<артира>75

Кандидатскую диссертацию на тему “Функции винительного падежа по материалам англо-саксонских поэтических памятников” Надежда Мандельштам защитила 26 июня 1956 года в Ленинградском государственном педагогическом институте имени А.И. Герцена. В успехе сомневалась до последней минуты: “До сих пор я не подготовилась к защите – а у меня осталось два дня, – пишет она Анне Андреевне Ахматовой 24 июня 1956 года. – После защиты <…> я заеду перед отъездом к вам (даже если провалю, а на это появляются шансы)” [113].

Архив Осипа Мандельштама в переписке, по понятным причинам не упоминается, но намеки читаются между строк. “Целую ручки” (не совсем в стиле язвительной Н.Я., не правда ли?) относится именно к этому обстоятельству.

О перфекционизме и последствиях оного

Представления о качестве были у Сергея Бернштейна завышены до крайности. Ни одну из своих работ он не считал завершенной, отдавал их в печать крайне неохотно, а если удавалось, не отдавал вовсе. С таким перфекционизмом могло бы соперничать честолюбие, но честолюбие его лежало вне внешнего успеха: ему требовалась уверенность, что сделанное им достойно его к себе уважения: “Ты сам свой высший суд”. К тому же, процесс работы доставлял ему радость, близкую к той, что давала страстно любимая им музыка: восхищение труднодостижимой гармонией. В процессе труда он искал и находил награду.

Но нет, в душе Сергей Бернштейн не смирился, сожаления и разочарования терзали его, однако своим принципам он не изменял, о том свидетельствуют, в частности, строки из письма к нему моей бабушки из Чистополя, где она находилась в эвакуации во время войны.

“Зачем умалять свои заслуги, не так уж мало ты сделал, – пишет она Сергею в феврале 1942 года. – Сколько народу тобой обучено, и если не все, тобой сделанное, получило широкую гласность, то это нужно отнести к твоей скромности. Но вот то, что ты не стал терпимее, не стал менее требовательным, остался верным своим принципам там, где нужно иногда отступить, а не упорствовать, – это принесет тебе лишние неприятности”.