Серебряный век в нашем доме

Лев Шилов, вернейший, талантливейший и преданнейший его ученик, себя называл “нерадивым студентом” Бернштейна, потому что, будучи восемнадцати лет от роду, на втором курсе филфака, сбежал из его лингвистического семинара, не выдержав основательности и неспешности, с коей анализировались различия речений “птица летит” и “летит птица”, а также тютчевские “Тени сизые смесились…”, запомнившиеся еще Нине Берберовой (Шилов так и не узнал, добрался ли семинар до второй строфы). Полтора десятка лет спустя Шилов стал деятельным и успешным помощником Сергея Бернштейна в деле восстановления записей голосов поэтов. Дорогу к коллекции проложил для него Владимир Маяковский: во время работы в музее Маяковского Леве Шилову, молодому научному сотруднику, понадобилось отыскать записи авторского чтения его стихов и старые фонографы, на которых эти записи можно было бы воспроизвести. Так он узнал о существовании записей не только “великого пролетарского поэта”, как величали тогда Владимира Владимировича, но и о записях голосов других поэтов, в том числе и тех, чьи имена даже произнести в ту пору было опасно: Осипа Мандельштама и Николая Гумилева. Лев Шилов продолжил дело своего учителя, мы обязаны ему созданием коллекции голосов его современников: благодаря Шилову собраны в фондах десятки тысяч звукозаписей вечеров и писательских выступлений, вышла серия пластинок “Говорят писатели”, открылся музей Булата Окуджавы близ Переделкина – всего не перечислить! Но для нашей темы важно сказать, что именно его усилиями в 1964 году выжившие валики были по частям перевезены и помещены в фонетический кабинет Союза писателей и что для дальнейшей разборки и идентификации их Шилов пригласил Сергея Игнатьевича. В результате их совместной работы некоторые записи прозвучали по радио, а впоследствии появились на пластинках.

О том, что треть валиков погибла безвозвратно, Сергей Бернштейн не узнал: Лев Шилов не решился ему сказать. Но и первой пластинки с записью голосов поэтов он не увидел: диск под названием “У старого фонографа”, преодолев технические трудности и цензурные препоны, вышел в свет полгода спустя после его кончины. “Когда появилась та пластинка, я как-то не особенно был ей рад, – рассказывал Лев Шилов, – я понял, что старался не столько для «кого-то, кто через 50 или 100 лет…», сколько для того, чтобы увидеть, как Сергей Игнатьевич держит ее в руках, рассматривает строгий, красивый конверт, в который она вложена, и читает в аннотации «Уникальные записи голосов А. Блока, В. Брюсова, В. Маяковского и С. Есенина, воспроизводимые на этой пластинке, были сделаны в 1920–1921 гг. в петроградском Институте живого слова профессором С.И. Бернштейном»”[115]. О своем общении с С.И. и о работе, связанной с воскрешением старых записей и создании новых, Лев Шилов, не только архивист, но еще и артист и прекрасный писатель, рассказал в своих книгах[116].

В наше время работа по восстановлению валиков продолжается в Москве, в Отделе звукозаписи Государственного литературного музея. Значительная часть валиков оцифрована, остальные – из числа сохранившихся – ждут своей очереди.

Для меня он был – “дядя Сережа”

Первые воспоминания о нем безнадежно заслонены воспоминаниями о его ирландском сеттере по имени Бвана, что означает “господин” на языке суахили – такое изысканное имя дал псу полиглот-дядюшка. Впрочем, тетушка Анна Васильевна запросто звала сеттера Бонькой. На Бване-Боньке разрешалось ездить верхом – и он сам, и тетушка позволяли. Какое это было счастье – прокатиться, зарыв руки в мягкую рыжую шерсть и крепко в нее вцепившись, умирая от страха одновременно и перед ним (грозный зверь!), и перед опасностью с него свалиться (высоко!), во всю длину коридора от входной двери до тетиной комнаты. Вернувшись после двух лет эвакуации, я обнаружила, что никакой длины коридора в дядюшкиной квартире нет и, стало быть, никогда не было, что от дверей до дверей – метров семь, не больше. Наверное, и страшный зверь Бвана, казавшийся мне огромным, уменьшился бы в размерах до просто собаки, но и Бваны в ту пору в доме тоже не было.