Серебряный век в нашем доме

Дядюшка Сергей Игнатьевич был невысок, хрупкого телосложения, носил на голове аккуратную профессорскую шапочку черного шелка – должно быть, именно такую сшила булгаковскому Мастеру прекрасная Маргарита. Не только всем своим обликом и манерами, но, в первую очередь, образом жизни, поведением дядюшка воплощал, сохранял, а пожалуй что и защищал традиции изничтоженного прошлого, традиции интеллигентского, профессорского мира, как видится он нам, его не заставшим, сквозь призму русской литературы. Сергей Бернштейн был благороден до чрезмерности, до полного пренебрежения реальностью, которая грубо поднимала его на смех. Ученикам давал не только знания, но и заботу, иные подолгу жили у него в пору всеобщей нищеты, как говорится, на всем готовом, он диктовал им целые главы их диссертаций – по этой причине всегда блестящих. Устраивал их последующую научную судьбу. Они его обожали – и платили ему забвением.

Ему было свойственно то, что я назвала бы аристократическим демократизмом, который бывает присущ особам высокого интеллекта или высокого происхождения: внимание к делам, проблемам самых простых, малообразованных, казалось бы, далеких ему людей – домработницы, соседки, неблизких родственников, он всегда находил темы для уважительных бесед с ними на интересные для них темы и на подходящем им уровне. В то же время он отличался жесткой принципиальностью во всем, что касалось основных для него категорий: науки и нравственности.

Удивительным (а может быть, напротив, как раз естественным) образом его достоинства зачастую оборачивались против него.

До меня дошли два главных сведения о его ранних годах: он отличался исключительной красотой и крайней медлительностью – и о том и о другом сохранилось немало рассказов в семье, которые я слышала от бабушки. У меня по сей день висит выполненный на фарфоре портрет дитяти с ангельским личиком в обрамлении длинных светлых локонов. “Кто эта красавица?” – спрашивают гости. “Профессор Бернштейн в четыре года”. Самому ему от красоты было мало радости, внимание окружающих досаждало изрядно. На прогулке чужие тетеньки ахали и причитали вокруг, мешая отдаться игре и навлекая насмешки ровесников. Самые шустрые и любвеобильные норовили потискать, а если он бывал недостаточно терпелив или, того хуже, отбивался, то получал выговор от матери или бонны. Притом матушка из педагогических соображений уверяла, что восхищались красотой не его, а его шапочки, чему приходилось верить, или делать вид, что веришь, и на всякий случай ненавидеть и стараться изничтожить каждую новую шапку, из чего тоже не выходило ничего хорошего. Лишь однажды внешняя привлекательность сослужила ему добрую службу. Семья по обыкновению проводила лето в Германии, на курорте, который в то время посетил кайзер. Бонна не могла пропустить знаменательное событие и потащила воспитанника полюбоваться торжественным въездом. Она протиснулась в первый ряд и была вознаграждена: его величество заметил прелестное дитя, приказал поднять ребенка на высоту своей конной персоны, дабы запечатлеть на его челе высочайший поцелуй. Потрясенная бонна с этого мгновения из воспитательницы превратилась в покорную рабыню маленького Сережи: в ее глазах монаршее прикосновение превратило его в принца – отныне он мог безнаказанно делать все, что вздумается, и получать все, что захочется. К сожалению, матушка держалась иной точки зрения и вскорости бонну рассчитала.

В столь же юном возрасте проявилось то, что считалось его патологической медлительностью и служило темой постоянных, не всегда безобидных шуток и бесчисленных семейных анекдотов. Сейчас, глядя из нынешнего века в позапрошлый, вижу, что тут медлительности было куда меньше, чем обстоятельности и преувеличенного, быть может, стремления к совершенству. Бабушка не раз рассказывала, как, выведенная из терпения, поторопила трехлетнего сына:

– Ешь быстрее, Сереженька!

– Прожую и съем, – ответил он, сформулировав, как мне теперь кажется, свою жизненную позицию, в которой главным пунктом являлось презрение к суете. Не следует ничего “глотать непрожеванным”, иными словами, не след гоняться за благами, успехом, даже признанием – все надлежит выполнять последовательно, заботясь исключительно о качестве сделанного. Торопиться, в сущности, некуда.

С красотой дядюшка покончил, когда отпустил бороду, а смешившая родных медлительность обернулась обстоятельностью и преувеличенным стремлением к совершенству.