Северная война, или Блицкриг по-русски

В эту же кампанию Александр Данилович путем разнообразных интриг сумел вынудить шотландца Огильви уехать из России, после чего его фактический вес в армии стал уступать лишь авторитету самого Петра. Впрочем, здесь необходимо оговориться, что не только закулисной борьбой и эксплуатацией царской дружбы Меншиков обеспечил свое генеральское возвышение. Он на самом деле являлся талантливым самородком, легко и быстро усваивавшим новое и, что самое главное, способным применить полученные знания на практике. Поэтому именно ему удалось стать единственным сколько-нибудь реальным конкурентом для иностранцев в петровской армии первой половины Северной войны.

В данной связи уместно вспомнить одного из лучших отечественных дореволюционных военных историков — профессора Николаевской академии генерального штаба Александра Мышлаевского. Он в конце XIX — начале XX вв. специально занимался исследованием полководческой деятельности «полудержавного властелина» и пришел к выводу, что его герой в период 1704—1709 гг. являлся наиболее одаренным военачальником из российского окружения Петра I («…широтой военного взгляда после царя обладал только князь Меншиков…»)[133].

Действительно, сравнивая полководческие решения Меншикова и, к примеру, Шереметева (также по отношению к российскому среднему уровню представлявшего собой далеко не последнюю личность), нельзя не увидеть превосходства первого. Особенно оно стало заметно во время отражения в 1708—1709 гг. похода Карла XII на Москву. Так, уже после отступления за Березину фельдмаршал в течение трех месяцев упрямо продолжал твердить на совещаниях о псковском направлении как наиболее опасном. А Александр Данилович, наоборот, высказывался в том духе, что вероятность движения шведов в Прибалтику минимальна. И оказался прав.

То же самое повторилось и в сражении у Головчино. Шереметев легко поддался на ложные демонстрации короля. Потому и удар скандинавов по корпусу Репнина получился столь удачным. Между тем находившийся рядом с фельдмаршалом Меншиков, по едва уловимым признакам быстро разгадал маневр Карла и заговорил о необходимости оказания помощи соседу еще до того, как от него прискакали гонцы с подобными просьбами. Однако Шереметев продолжал ожидать атаки на собственные позиции и упустил время.

Правда, отмечая дарования «Данилыча», нельзя забывать, что сильно выделялись они лишь на фоне общей убогости, доставшегося Петру интеллектуального наследства Московии. В сравнении с потенциалом европейских военачальников отсутствие у царского фаворита хорошей школы зачастую давало о себе знать в самое неподходящее время. Подобный срыв произошел и в Полтавском бою, чуть было не приведя к катастрофе. Заключался он в следующем.

В самом начале битвы Меншиков повел на подмогу к выдвинутым вперед русским редутам большую часть из имевшихся в тот момент у Петра драгунских полков и вопреки предварительному плану втянулся там в серьезное сражение, проходившее с переменным успехом. Видя, что весь его замысел грозит рухнуть, царь неоднократно направлял к «Алексашке» гонцов с требованием отойти, и тому в конце концов пришлось повиноваться.

Но правильное отступление Александр Данилович организовать не сумел. Услышав сигнал к отходу, уже порядком расстроенные в схватке эскадроны окончательно сломали ряды и кинулись наутек — прямо к длинному и глубокому оврагу. Петр в ужасе наблюдал за разворачивавшейся на его глазах трагедией. Ударь шведы вдогонку, и злосчастная ложбина с обрывистыми склонами неминуемо превратилась бы в могилу всей русской кавалерии. Без конницы же оставшаяся армия обрекалась на бессмысленное сидение за валами лагеря в ожидании голодной смерти.

Но скандинавы не знали об овраге, а потому не стали дробить свои и без того малочисленные полки ради «бесперспективной» погони, потеряв, таким образом, один из последних шансов на победу и спася Меншикова от вполне заслуженной царской кары. А спустя еще несколько часов о недавних ошибках и просчетах в русском стане уже никто не вспоминал. Там шел победный пир, и награды щедрым потоком сыпались направо и налево. Этот сказочный дождь, естественно, не обошел стороной и фаворита. За минувшие 10 лет он получил множество моральных и материальных поощрений, но данное ему за Полтаву — генерал-фельдмаршальский жезл, а также города Почеп и Ямполь вместе с проживавшими в них 43 362 душами только мужского пола — стало вообще самым крупным петровским «пожалованием» за годы Северной войны. Во всяком случае, даже без учета предыдущих подарков, таким числом крепостных в России не обладал никто, исключая, разумеется, самого монарха.