Сезон охоты на мужей

— Молочные реки, кисельные берега.

Кисель Катюше тоже принесли. Он был налит в расписную деревянную плошечку. Она его выпила с удовольствием, а потом откинулась и расслабилась, чувствуя, как проворные руки гладят и трут ее тело. Ее разминали, разгибали и растирали на тысячу разных ладов. Затем попросили выйти, хорошенько промокнули с нее воду и уложили на длинной деревянной лавке, чтобы с ног до головы намазать каким-то ароматным маслом.

В комнате к этому времени стало совсем тепло от двух жаровен, наполненных горящими углями. На них одна из женщин бросила горсть каких-то трав и кореньев, от тления которых комнату наполнил необычный терпкий дым. Катя сначала закашлялась, но потом запах ей даже понравился. Тело ее стало легким, а голова какой-то пустой. При этом все внутри нее наполнилось каким-то непонятным томлением. А женщины все продолжали петь про ладу-лебедушку и ясного сокола, который лебедушку схватит и унесет в свои небесные чертоги.

На какой-то краткий миг голова у Кати прояснилась.

— Что происходит? Что тут происходит, черт вас всех дери?

Но на этот вопрос никто ей не ответил. Начали расчесывать ей волосы, а на Катю вновь напала странная истома. Не хотелось ни шевелиться, ни возмущаться. Пусть делают что хотят. После того как масло впиталось, а волосы были высушены и уложены, на Катю надели белую рубашку, а поверх нее яркий сарафан. На ноги женщины натянули ей высокие белые гольфы из мягкой шелковистой шерсти. И надели туфельки. Никакого нижнего белья к этому наряду не полагалось. И Катя чувствовала себя, с одной стороны, несколько странно, а с другой — вроде как простор под сарафаном начинал ей самой очень нравиться.

Катю подвели к зеркалу, где накрасили ее лицо так же, как были накрашены лица остальных женщин. Белые белила, поверх них углем нарисовали ровные дуги бровей, нарумянили щеки — два наливных яблочка, накрасили губы. На голову нацепили кокошник. Катя уже совсем не знала, что ей обо всем происходящем и думать. Все ее попытки запротестовать пресекались с шутками и прибаутками, от которых девушка уже стала уставать.

Она чувствовала, что все происходящее с ней сейчас лишь прелюдия к основному действию. Но не смела догадываться, в чем оно будет заключаться. Наконец женщины были вроде как удовлетворены своей работой и оставили Катю в покое. Ее вновь взяли под руки и все так же с песнями и смехом провели по коридорам обратно в ее комнатку, усадили на кровати и оставили одну, велев ждать.

Снова ждать! И чего?

Катя сидела на мягкой кровати, чувствуя, как в ней нарастает все большее и большее беспокойство. В комнате было тепло, даже жарко натоплено, но Катя все равно внутри себя чувствовала холод. Это был тот особый холод, который шел изнутри самой Кати. И Катя знала, с чем это связано. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Что-то должно было случиться, и это что-то должно было стать для нее очень плохим.

Внезапно дверь скрипнула, и в комнату кто-то вошел. Катя вздрогнула. Она узнала вошедшего мужчину. Это был дядя Феодор, с которым она уже познакомилась сегодня. Он выглядел как-то странно. Глазки его блестели, на губах блуждала непонятная улыбка. На нем были лишь белые подштанники, поверх которых был накинут тяжелый расшитый шелковыми нитками халат. Подойдя к забившейся в глубь кровати девушке, дядя Феодор скинул со своих плеч халат, который упал на пол. Оставшись перед Катюшей в одних белых подштанниках, Феодор полез к ней на кровать.

Катя взвизгнула. Только тут до нее наконец дошло, к чему были все эти намывания и растирания. Феодор решил развлечься с ней. А будучи человеком брезгливым, велел своим служанкам сперва гостью хорошенько помыть и приготовить. Вот почему с ней так все носились и называли лебедушкой. А Феодор, значит, ясный сокол. Хорош сокол! Скорее уж жук навозный!

А сластолюбивый горбун времени даром не терял. Руки Феодора с растопыренными короткими пальцами схватили Катю за грудь и сильно сжали. Действовал он грубо, причиняя девушке боль. Она взвизгнула и начала отбиваться. Но куда там! Феодор был ростом хотя и мал, но силен физически необычайно. В мгновение ока он подмял Катюшу под себя, начал задирать на ней сарафан. И Катя впервые осознала, как это неудобно, когда под сарафаном у тебя ровным счетом ничего нет. Просто никакой преграды, даже самой иллюзорной и той нет.

— Пустите! — шипела она. — Я буду кричать!

— Кричи на здоровье, маленькая. Мне же веселей будет.

Руки Феодора шарили по телу девушки, оставляя в ней гадостное ощущение. До чего же он был ей противен! До чего же гадок! И еще этот его запах. И колючая борода, которой Феодор тер ее, словно проволочной щеткой. И эти его жадные грубые руки. Катюшу чуть не вырвало. Изловчившись, она изо всех сил двинула коленом, целясь в пах. И попала. Не совсем в пах, скорее, куда-то в живот, но дяде Феодору и это не понравилось.

— Розог хочешь! — взбесился горбун. — Получишь!

Так вот для чего тут лавка. И эти прутья. А она-то думала — корзины плести! Ясно, какие узоры наплетет у нее на спине жестокий горбун.