Сезон охоты на мужей

Широко раскрыв рот, она завопила чуть ли не она всю округу:

— А-а-а-а!

— Покойница! — загомонили следом за ней и люди. — Мертвячка!

Увы, пожар, растопивший снег, помог обнаружить нечто такое, что в противном случае могло спокойно пролежать в сугробе до самой весны. Это было тело молодой женщины. И сначала подруги испугались, что это Марина. Но нет, волосы у Марины были прямыми и доходили ей лишь до плеч. А у этой женщины на голове были роскошные светло-золотистые локоны. Они укутывали ее подобно покрывалу и были такими длинными, что доходили до талии.

— Ик! — икнул кто-то в толпе. — Баба-то голая!

— И что творится!

— Храни нас всех бог!

— Отца Анатолия скорей зовите.

Отец Анатолий уже был тут. Он постоял какое-то время перед покойницей, а затем, резко скинув со своих плеч пальто, набросил его на погибшую, прикрывая наготу от взглядов посторонних. После этого действия священник повернулся и молча, не сказав никому ни слова, зашагал к церкви. Плечи его поникли, а голова тряслась. Подруги впервые видели священника в такой скорби. И невольно задались вопросом, уж не признал ли он в покойнице какую-то свою знакомую?

После ухода отца Анатолия никто не осмеливался подойти и дотронуться до покойницы. Одна лишь матушка Галина не убоялась. Она осторожно приподняла краешек пальто и внимательно осмотрела тело женщины.

— Перед смертью ее жестоко пытали. Все тело у бедняжки в кровоподтеках и ссадинах.

— А не могли эти травмы нанести уже после смерти?

Матушка Галина смерила задавшую этот вопрос Наташу взглядом наполовину жалостливым, наполовину презрительным.

Но все-таки ответила:

— После смерти циркуляция крови в организме человека прекращается.

— И что?

— Кровоподтеки больше не образовываются. Нет, все эти травмы несчастная получила еще при жизни. И судя по их количеству, она могла умереть просто от болевого шока. Ее долго и планомерно избивали.

— Забили до смерти!

— Можно сказать и так.

— Но кто это сделал?

Матушка Галина не ответила. Она продолжала осмотр тела пострадавшей. Превозмогая дурноту и страх, подруги придвинулись поближе. Они не могли отделаться от ощущения, что могут знать эту женщину. Но нет, сколько ни вглядывались они в ее лицо, припомнить такой в монастыре они не могли. Конечно, смерть меняет людей, но все же пострадавшая была настоящей красавицей, а таких тут не было. И она была не из тех людей, кого можно увидеть, а потом забыть.

Если не обращать внимания на следы побоев, то тело выглядело прекрасно. Женщина не была истощена, она была жестоко избита, но перед избиением явно следила за своей внешностью. На теле не было волос, все они были тщательно удалены. Ногти на руках и ногах выглядели ухоженными, их покрывал лак нейтрального цвета.

— Какая она бледная!

Но бледной женщина была как-то неравномерно. Тело было синюшного цвета, а вот лицо оставалось совершенно белым.

— Это краска, — произнесла матушка Галина и задумалась. — У нее лицо испачкано белой краской.

Люди толпились и шептались:

— Как эта девка тут оказалась? Кто ее притащил сюда?

— Где ее одежда? Почему она голая?

— Кто она вообще такая?

Ответов ни на один из этих вопросов не было. Но всем было ясно, что, когда полиция вернется из Залесья, отдыхать им не придется. Пожар, растопивший снеговой сугроб, подкинул полиции новую задачку.

Матушка Галина наконец прикрыла найденное тело и решительно поднялась на ноги.

— Кто мне объяснит, как возник пожар?

— Газ взорвался.

— Это я понимаю. А как получилось, что газ взорвался?

— Жарко, огонь, газ расширился, баллон не выдержал и…

— Это я тоже понимаю. Но почему взорвался первый баллон? Тогда же в кухне была обычная температура.

— Пусть Гриша вам объяснит. Он в кухне был.

Гришей звали того самого повара, который чудом сумел спастись из полыхающей кухни. Он уже успел скинуть с себя обгоревшие лохмотья и нацепил чью-то чужую одежду. Брови и ресницы у него на лице сгорели начисто. Кожа на лице покраснела. Но более серьезных травм повару удалось избежать. Толстые штаны и куртка не сразу прогорели. А талый снег сумел погасить пламя еще до того, как огонь добрался до кожи повара.

В руках он по-прежнему держал икону Николая Угодника, крепко прижимая ее к своей груди.

— Я ничего не понимаю, — принялся объяснять он. — Я стоял, готовил ужин. Все было, как обычно. И главное дело: газом я вообще в тот момент не пользовался. На ужин готовил кукурузную кашу, ее лучше на дровяной плите до ума доводить. Стоял, мешал болтушку, а тут вдруг слышу голос: «Наклонись!» И еще показалось мне, будто бы на полу что-то лежит, будто бы я уронил. Ну я и наклонился. И тут вдруг щелк, тихонько так щелкнуло как раз с того угла, где баллоны с газом стояли. А потом вдруг ба-бах! Первый баллон взлетел. Меня по голове ударило. Очнулся уже в дверях, словно кто-то за плечи трясет. Кругом пламя бушует, одежда на мне уже занялась, я ничего не соображаю, только словно кто-то толкает меня к дверям.

— Икону-то Николая Угодника когда успел схватить? Она же под самым потолком у нас стояла.

— Икону? Да я икону и не брал.

— А откуда же она у тебя в руках-то оказалась?