Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Савва Иванович, член правления, а потом директор Общества Московско-Ярославской железной дороги, был хорошо знаком с тогдашним министром финансов Сергеем Юльевичем Витте (ранее бывшим министром путей сообщения). Через него предприниматель и меценат, минуя Академию художеств, добился права на оформление художественного отдела Нижегородской выставки 1896 года. Для этого отдела Мамонтов заказал Врубелю два панно – «Микула Селянинович» и «Принцесса Грёза». Эти панно были восторженно встречены передовыми художниками. В. Д. Поленов, которого Мамонтов попросил помочь Врубелю для того, чтобы панно были закончены в срок, написал жене 30 мая 1896 года: «…Панно Врубеля очень интересны, а северный павильон с Константиновыми фресками чуть не самый живой и талантливый на выставке». Ей же через четыре дня сообщил: «…Савва и Константин упросили меня взять на себя окончание врубелевских панно. Они так талантливы и интересны, что я не мог устоять». Однако жюри художественного отдела выставки, состоящее из членов Академии художеств, забраковало оба панно. Дело было не только в том, что члены жюри не воспринимали живопись Врубеля и были обижены тем, что оформитель отдела был назначен без учета мнения Академии художеств, возможно, главная причина была в отрицательном мнении о панно Николая II. 13 августа 1896 года Врубель написал Мамонтову:

«Многоуважаемый, дорогой Савва Иванович,

сейчас только получил письмо от Шехтеля, из которого узнал, что Ваши хлопоты с моими панно продолжаются. Стало быть, их печальная Одиссея не кончилась? Государю не понравилось».

Из художественного отдела панно пришлось удалить. Для них Мамонтов за свой счет построил специальный павильон, где публика могла ими любоваться. Сюда Савва Иванович однажды привел Шаляпина и стал объяснять, что он видит не мазню, а высокохудожественные произведения. В автобиографии «Страницы из моей жизни» Фёдор Иванович рассказал:

«В другой раз он предложил мне:

– Поедемте на выставку!

Я знал, что Мамонтов – строитель какой-то железной дороги, и поэтому ожидал, что им выставлены машины, вагоны. Но каково было мое удивление, когда он привел меня в большой тесовый барак, на стенах которого были как бы наклеены две огромные картины, одна против другой.

Одна картина изображала Микулу Селяниновича и Вольгу-богатыря. Написана она была в высшей степени странно: какими-то разноцветными кубиками, очень пестро и как-то бессвязно. До сей поры я видел картины, выписанные тщательно, раскрашенные, так сказать, изящно и напоминавшие гладкую музыку итальянских опер. А это какой-то хаос красок.

Однако Савве Ивановичу эта картина, очевидно, нравилась. Он смотрел на нее с явным удовольствием и всё говорил:

– Хорошо! А, черт возьми…

– Почему это хорошо? – спросил я.

– После поймете, батюшка! Вы еще мальчик…

Он рассказал мне сюжет другой картины. Это была “Принцесса Грёза” Ростана. И затем, по дороге в город, он горячо рассказал мне, как несправедливо отнеслось жюри художественного отдела выставки к Врубелю, написавшему эти странные картины.

– Красильщики, – говорил он о членах жюри.

Всё это очень заинтересовало меня, и в свободное время я стал посещать художественный отдел выставки и павильон Врубеля, построенный вне ограды ее. Скоро я заметил, что картины, признанные жюри, надоели мне, а исключенный Врубель нравится всё больше».

Интересные воспоминания о восприятии Шаляпиным творчества Врубеля оставил Константин Коровин:

«Приехав из Киева, Врубель поселился у меня в мастерской.

Врубель был отрешенный от жизни человек – он весь был поглощен искусством. Часто по вечерам приходил к нам Шаляпин, иногда и после спектакля. Тогда я посылал дворника Петра в трактир за пивом, горячей колбасой, калачами.

На мольберте стоял холст Врубеля. Большая странная голова с горящими глазами, с полуоткрытым сухим ртом. Всё было сделано резкими линиями, и начало волос уходило к самому верху холста. В лице было страдание. Оно было почти белое.

Придя ко мне, Шаляпин остановился и долго смотрел на полотно.

– Это что ж такое? Я ничего подобного не видал. Это же не живопись. Я не видал такого человека.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Это кто же?

– Это вот Михаил Александрович Врубель пишет.

– Нет. Этого я не понимаю. Какой же это человек?

– А нарисовано как! – сказал Серов. – Глаза. Это, он говорит, “Неизвестный”.

Ну, знаешь, этакую картину я бы не хотел у себя повесить. Наглядишься, отведешь глаза, а он всё в глазах стоит… А где же Врубель?

– Должно быть, еще в театре, а может быть, ужинает с Мамонтовым.

Шаляпин повернул мольберт к стене, чтобы не видеть головы Неизвестного.

– Странный человек этот Врубель. Я не знаю, как с ним разговаривать. Я его спрашиваю: “Вы читали Горького?”, а он: “Кто это такой?” Я говорю: “Алексей Максимович Горький, писатель”. – “Не знаю”. Не угодно ли? В чем же дело? Даже не знает, что есть такой писатель, и спрашивает меня: “А вы читали Гомера?” Я говорю: “Нет”. – “Почитайте, неплохо… Я всегда читаю его на ночь”.

– Это верно, – говорю я, – он всегда на ночь читает. Вон, видишь, под подушкой у него книга. Это Гомер.