Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

«Вот я в Арзамасе и очень доволен этим. Славный город. 36 церквей и – ни одной библиотеки. По улицам, мощеным огромными обломками каких-то серых скал, ходят свиньи, полицейские и обыватели, ходят медленно, имея вид существ, совершенно лишенных каких-либо активных намерений.

Уличная жизнь очень развита – обыватели бьют жен своих на тротуарах. <…>

Тихо здесь, славно. Окрестности – мне нравятся, широко, гладко. Вообще должен сказать, что, если начальство думало, посылая меня сюда, причинить мне неприятность, – оно ошиблось. Заведу себе на днях стол, начну работать и накоплю здоровья лет на пять. Квартира хорошая. <…>

1-го мая здесь – т. е. в Ниж<нем> – чего-то ожидали, улицы были запружены полицией конной и пешей, против “России”, где жил я, стоял целый почетный караул: частный, помощник, двое околоточных, двое конных полицейских и куча сыщиков. Люди, приходившие ко мне, чуть-чуть не подвергались антропометрическим измерениям. Но – всё напрасно! Никаких событий в городе не произошло. Произошли крупные события в Сормове».

Писатель имеет в виду первомайскую демонстрацию в Сормове, которую он позднее описал в повести «Мать».

Вероятно, в тот же день, что и К. П. Пятницкому, Алексей Максимович написал А. П. Чехову:

Вид на историческую часть Арзамаса

«Вот я и в Арзамасе, дорогой друг Антон Павлович! Любуюсь церквами – их здесь 36 штук! – а о жителях слышал, что они меня боятся и будто бы по поводу появления моего говорят так: “Вот не было печали, так черти накачали! Пойдут теперь и у нас прокламации с революциями”. Никто ко мне – кроме разных людей низкого звания – не ходит, опасаясь, что визит такой может наложить пятно неблагонадежности, а я этому рад. Живу себе да дрова колю, для гимнастики. Кажется, много буду писать, хотя еще не начинал.

Тихо здесь, спокойно, воздух – хороший, множество садов, в садах поют соловьи и прячутся под кустами шпионы. Соловьи – во всех садах, а шпионы, кажется, только в моем. Сидят во тьме ночной под окнами и стараются усмотреть, как я крамолу пущаю по России, а не видя сего – покряхтывают и пугают домашних моих.

Честь и хвала министерству внутренних дел! Как неутомимо оно обращает на меня внимание обывателей русских! В Арзам<асе> публика начала почитывать Горького из таких соображений: «Надо почитать его, чорт возьми! А то узнает как-нибудь, что не читали, скажет – “невежды”». И покупают книжки, бедные люди! <…> Приезжайте! У нас огромный дом, что-то около 12 комнат, а если найдете, что здесь жарко, пыльно и скучно, – мы Вас отправим в Понетаевский монастырь – чудное место верстах в 20. Есть там река рыбная, пруды, сады и 700! – монашек. Подумайте – 700! А то поедете в Саровскую пустынь, тоже великолепное место, – бор сосновый там – удивительный! Здесь у нас в Ар<замасе> есть река Тёша; в ней мальчики с большим успехом ловят окуней, щурят и карасиков. Возьмем мы с Вами лодку, я буду Вас возить по реке, а приедем на рыбное место – я буду книжку читать, а Вы дожидаться, пока окунь клюнет. Милое житье, ей-богу! Молоко здесь хорошее очень и много дичи. Мы все дупелей едим да рябчиков. Дешево!»

А. П. Чехов в Арзамас не приехал.

В 1902 году Шаляпин собрался на очередные гастроли в Нижний Новгород, во время ярмарки (антрепренер всё тот же – А. А. Эйхенвальд). Слух об этом дошел до Арзамаса. Пешков написал другу в первых числах августа:

«Дружище Фёдор Иванович!

Как поживаешь? Есть слух, что ты приедешь петь на ярмарку, – сообщи, пожалуйста, верно ли это? И если приедешь – когда? Если я буду это знать, так ко времени твоего приезда постараюсь испросить у начальства разрешение побывать в Нижнем и послушать тебя, Соловей Будимирович.

Живу – ни шатко, ни валко, ни на сторону. Здоровьишко – потрескивает. Харкаю кровью».

Ответ Шаляпина, вероятно, был, но он не сохранился.

Через неделю, около 10 августа, Пешков написал еще одно письмо:

«Дружище!

Мною послано Унтербергеру прошение о разрешении приехать на неделю в Нижний. Очень хочется увидеть и послушать тебя!

Если найдешь время – съезди к губернатору и попроси его скорее разрешить мне поездку.

Обещай, что я буду вести себя смирно и кротко. Здесь Скиталец, тоже жаждущий повидаться с тобою.

Ну – до свидания! Крепко обнимаю».

29 июля 1902 года дознание по делу о противоправительственной пропаганде в отношении Пешкова за недоказанностью преступления было прекращено. Об этом писателю сообщили лишь 16 августа. Но он продолжал находиться под гласным надзором полиции, поэтому обязан был испрашивать разрешение на отъезд куда-либо из Арзамаса.

Второе письмо пришло в Нижний Новгород раньше, чем туда приехал Шаляпин, и дожидалось певца в гостинице «Россия». Оно было вручено Фёдору Ивановичу в день его приезда – 11 августа. Шаляпин, видимо, нашел время для посещения губернатора. 17 августа Пешков получил разрешение на поездку и 18-го числа был уже в Нижнем Новгороде. Друзья весь этот день провели вместе.