Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Для Пешкова и Шаляпина днем, после которого их дружба могла разрушиться, стало 6 января 1911 года. Этот день начался с представления артиста в Царском Селе Николаю II (9 января Санкт-Петербургское телеграфное агентство распространило лаконичное сообщение: «6 января Государю Императору представлялся Ф. И. Шаляпин»). Фёдор Иванович по существовавшему тогда ритуалу должен был в официальном порядке поблагодарить царя за пожалованное звание солиста его величества. Событие, имевшее для певца очень неприятные последствия, произошло вечером в Мариинском театре во время представления оперы М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Хор во главе с артисткой Е. И. Збруевой решил обратиться к присутствовавшему на спектакле Николаю II с петицией о повышении жалованья. Для того, чтобы их просьба была удовлетворена, хористы опустились перед монархом на колени и запели: «Боже, царя храни». Находившийся в этот момент на сцене Шаляпин вынужден был опуститься на одно колено.

Слух о произошедшем в театре распространился с молниеносной быстротой. И, как часто бывает в подобных случаях, с каждым днем обрастал невероятными подробностями. Подтверждением этому может служить запись, сделанная в дневнике 10 января 1911 года писательницей Р. М. Хин-Гольдовской: «Когда взвился занавес, все артисты, с Шаляпиным во главе, стоя на коленях, пять раз пропели гимн. Адъютант сказал Шаляпину, что Государь разорвал перчатку, аплодируя ему. Шаляпин попросил через адъютанта, чтобы Государь подарил ему драгоценную перчатку, и на другой день адъютант ему ее привез».

«Демократическая» общественность была возмущена поступком артиста. Выражая ее настроение, беллетрист А. В. Амфитеатров 13 января написал «Открытое письмо Ф. И. Шаляпину» и разослал его во все газеты. В результате чего это послание стало широко известным (опубликовали послание лишь через два месяца, 6 марта, две газеты – «Новое время» и «Русское слово»). А. В. Амфитеатров писал:

«Фёдор Иванович! “Осведомительное Бюро” опубликовало официально и подчеркнуто чувствительную сцену твоего коленопреклонения перед Николаем Вторым. Поздравляю с монаршей милостью.

В фазисе столь глубокого верноподданничества тебе не могут быть приятны старые дружбы, в том числе, со мною.

Спешу избавить тебя от этой неприятности! Можешь впредь считать меня с тобой незнакомым.

Крепко больно мне это, потому что любил я и тебя, и могучий талант твой.

На прощанье позволь дать тебе добрый совет: когда тебя интервьюируют, не называй себя, как ты имеешь обыкновение, сыном народа, не выражай сочувствие освободительной борьбе, не хвались близостью с ее деятелями и т. д. В устах, раболепно целующих руку убийцы 9-го января, руку подлеца, который с ног до головы в крови народной, все эти свойственные тебе слова будут звучать кощунством. Поверь, что так будет не только честнее, но и лучше для тебя. Ты последовательно делаешь всё, чтобы тебя перестали уважать, – не доводи же себя, по крайней мере, до того, чтобы стали над тобой с презрением издеваться.

Прощай. Будь счастлив, если можешь».

Правильную оценку приведенному тексту дал Пешков, которому А. В. Амфитеатров прислал на Капри одну из копий своего послания. В письме к Е. П. Пешковой в конце августа 1911 года Алексей Максимович сказал: «Амф<итеатров> – тоже “политику делает”, но – не очень искусно и – едва ли хорошо. Очень талантливый человек, и я его за многое уважаю, но – письма к Шаляпину не могу простить. Разве ты влезла бы на плечи упавшего для того лишь, чтоб тебя – тебя – виднее было людям, – вот какая хорошая – высоко стоит? Да. А он – влез. Не может забыть “Нового времени”, своего прошлого и старается всё – чтоб другие забыли об этом».