Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Посылая Пешкову копию своей гнусной эпистолы, А. В. Амфитеатров в сопроводительном письме, от 29 января 1911 года, сказал: «Теперь, к сожалению, буду писать Вам очень неприятную вещь – опять о Фёдоре Шаляпине. Вы, вероятно, читали его интервью по поводу коленопреклонения, что он мужик и не может видеть без волнения царя-батюшки. Что он стал холопом, черт с ним, ему же хуже, но то, что он Вас к этому делу припутал, это уже не холопство, а подлость. Я даже не ожидал, что по этому поводу даже какое-нибудь “Утро России” зарычать сумеет». Получается, что свое мнение о произошедшем в театре 6 января беллетрист сформировал на основании фальшивого (сочиненного редакцией газеты) интервью, опубликованного в «Столичной молве» 24 января 1911 года. Газета напечатала: «“Всё вышло само собою, – сказал Ф. И. – Это был порыв, патриотический порыв, который охватил меня безотчетно, едва я увидел императорскую ложу. Конечно, и я, и хор должны были петь стоя, но порыв увлек меня, а за мною и хор, на колени. Это во мне сказалось стихийное движение русской души. Ведь я – мужик. Красивый, эффектный момент! Я не забуду его до конца моей жизни”. Ф.И. подумал и добавил: “Правда, была еще одна мысль. Была мысль просить за моего старого друга Максима Горького, надеясь на милосердие государя”». На следующий день это фальшивое интервью под заголовком «“Счастливый момент” в жизни Шаляпина» перепечатало «Утро России», сопроводив публикацию редакционным комментарием: «Неизвестно для какой надобности потребовалась ссылка на Максима Горького, который, конечно, никогда бы не воспользовался услугой своего счастливого друга, инсценированной в такой обстановке. Кстати, носятся достоверные слухи, что “патриотический порыв” артиста уже по достоинству оценен даже начальством г. Шаляпина. Как и следовало ожидать, “патриотическая” попытка его вернуть русское общество ко временам Батыя признана просто-напросто “хамством”».

Всё это читалось, и многими принималось за чистую монету. К. И. Чуковский 28 января 1911 года записал в дневник: «Был… какой-то господин, который читал свою драму: о пауке, о Пытливости и Времени. Илья Ефимович (Репин. – Е. Н.) слушал-слушал и сбежал, я сбежал раньше, сидел внизу, читал. Разговор о Шаляпине – “Утро России” назвало Шаляпина хамом. – Браво, браво! – сказал И. Е.».

Валентин Серов, входивший в круг художников, близких Шаляпину, начитавшись приведенных выше и им подобных публикаций, послал Фёдору Ивановичу записку, свидетельствующую о разрыве отношений. Шаляпин в «Маске и душе» написал:

«Каково же было мое горестное и негодующее изумление, когда через короткое время (после событий 6 января 1911 года. – Е. Н.) я в Монте-Карло получил от моего друга, художника Серова, кучу газетных вырезок о моей “монархической демонстрации!”. В “Русском слове”, редактируемом моим приятелем Дорошевичем, я увидел чудесно сделанный рисунок, на котором я был изображен у суфлерской будки с высоко возведенными руками и с широко раскрытым ртом. Под рисунком была надпись: “Монархическая демонстрация в Мариинском театре во главе с Шаляпиным”. Если это писали в газетах, то что же, думал я, передается из уст в уста! Я поэтому нисколько не удивился грустной приписке Серова: “Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы”.

Я Серову написал, что напрасно он поверил вздорным сплетням, и пожурил его за записку».

Отношения между Серовым и Шаляпиным были разорваны, хоть и оба об этом сожалели. Ученик Валентина Серова художник Николай Ульянов вспоминал:

«Последнее время повсюду в Москве говорили о поступке Шаляпина. Для Серова было совсем не безразлично, как критикуют на все лады его приятеля, с которым он прекратил теперь всякие отношения.

По этому случаю вспоминаю, как однажды я ехал на извозчике с Серовым. В морозный вечер в снежной метели мимо нас пронесся кто-то на лихаче и громко крикнул: “Антон!..” (так близкие люди называли Валентина Александровича. – Е. Н.) Серов не шевельнулся. Мне показалось, что в вихре метели и завывания ветра он не слышал голоса, и я спросил: кто это? Серов не ответил. Я не стал переспрашивать, удивляясь, почему он вдруг так угрюмо затих. Через некоторое время, показавшееся мне чересчур долгим, он глухо произнес: “Шаляпин”. Я понял, что коснулся больного места, и перевел разговор на другое».

Влас Дорошевич, негласный редактор «Русского слова», повел себя не лучше А. В. Амфитеатрова. Рисунок, о котором Шаляпин сказал в «Маске и душе», был помещен не в газете, а на обложке еженедельника «Искры» (приложение к газете «Русское слово». 1911. № 4. 23 января) и снабжен подписью: «Хор во главе с солистом Его Величества Ф. И. Шаляпиным и артисткой Е. И. Збруевой, стоя на коленях, исполняют “Боже, царя храни”». Сам Влас Михайлович выступил со статьей «Мания величия», напечатанной в «Русском слове» 11 февраля 1911 года, где сказал: